Вдруг у девушки заныло все тело, каждая косточка, каждая мышца – может быть, от долгого пути, а может, от напряжения. Матильда закрыла глаза, а когда через некоторое время их открыла, вокруг нее сгустилась непроглядная тьма. Мир спал, но неутомимое море ни на миг не умолкало.
Матильда поднялась и стала ходить по пещере, пытаясь согреться. К ней в душу закралось подозрение: Авуаза хочет не побудить ее к размышлениям, а скорее довести до безумия. Иначе зачем она держала бы ее здесь целую ночь, день и еще одну ночь? Девушка перестала считать дни. Она перестала надеяться на спасение.
Может, эта женщина, ее мать, когда-то и любила ее, но теперь ее упрямство стало сильнее любви. Матильда была для нее не только дочерью, но и средством для достижения цели, и если она воспротивится планам матери, то та сломит ее волю.
Иногда девушка чувствовала себя такой измученной, что была готова на все, лишь бы обрести свободу, но при мысли об Аскульфе у нее пробегал мороз по коже, вожделенная земля с цветочным лугом превращалась в ненавистный край темных пещер, и лишь тоска по Арвиду оставалась прежней. Единственным, что согревало Матильду, единственным, что заглушало шум моря, был его образ, который она вызывала в памяти снова и снова. И наконец, когда девушка уже потеряла счет дням, появилось еще кое-что, из-за чего она твердо решила не сдаваться.
Однажды утром от вида еды, на которую Матильда обычно жадно набрасывалась, ей стало плохо. Ее всегда кормили безвкусной кашей с молоком, иногда с черствым хлебом, но когда перед девушкой снова поставили этот скудный обед, ее охватило такое отвращение, будто ей принесли тухлую рыбу. Может, виной тому был солоноватый запах гнили, витавший в воздухе… а может быть, что-то совсем другое.
Подозрение появилось не сразу, но глубоко укоренилось в мыслях Матильды. Отвлечься ей было не на что, и в конце концов она решилась его проверить. Ощупав свое тело, девушка обнаружила, что ее грудь слегка налилась, а живот немного увеличился и был более мягким, чем обычно. Когда она резко поднималась, у нее кружилась голова, а ночью, несмотря на холод, Матильда спала глубоким, крепким сном.
«У меня будет ребенок, ребенок от Арвида», – подумала она.
Та ночь в Питре, которая как будто осталась в другой жизни, принесла плоды.
Девушку бросило в жар от радости. Ее бросило в дрожь от страха. Она ждет ребенка! Она любит Арвида, но находится далеко от него и не сможет ему об этом сказать. И, что еще страшнее, она не сможет спасти свое дитя от Авуазы. Этой женщине нужна дочь, которую можно выдать замуж за Аскульфа и сделать правительницей. Ей не нужен внук от мужчины с сомнительным происхождением.
Если раньше Матильда еще могла кое-как переносить свое заключение, то теперь она дала волю слепому отчаянию. Девушка плакала и громко кричала, заглушая шум моря, – достаточно громко, чтобы обратить на себя внимание.
На Матильду упала узкая полоска света. Вопреки ожиданиям девушки, к ней пришла не мать, а маленький сгорбленный человек. Матильда не могла бы с уверенностью сказать, втягивал он голову в плечи из-за того, что свод пещеры был низким, или потому, что такова была его природа. Во всяком случае, этот человечек носил рясу. Он был монахом.
Матильда упала перед ним на колени.
– Слава Иисусу Христу! – выдохнула она, надеясь, что мужчина ответит на приветствие, но он этого не сделал. В его взгляде даже не было особого сострадания. – Ты Божий человек! – воскликнула Матильда. – Ты ведь поможешь мне?
– Я раб и ничего не могу для тебя сделать.
Эти слова стали для девушки ударом. На нее снова нахлынуло отчаяние, а на глазах выступили слезы – соленые, как море, но гораздо более теплые. Монах не проявил сочувствия.
– Я пришел, чтобы дать тебе совет, – произнес он почти равнодушным голосом. – С Авуазой лучше не спорить. Она действительно считает, что сможет завоевать сначала Котантен, затем Бретань и наконец Нормандию. Она рассчитывает на поддержку со стороны местных язычников, но я думаю, что это напрасная надежда.
Матильде не было дела до того, на что рассчитывает Авуаза. Она хотела лишь одного: спасти жизнь своего ребенка.
– Я не понимаю, что ею движет, – тихо сказала девушка. – Не важно, из-за чего они поссорились с сестрой. Ален Кривая Борода – ее племянник, ее плоть и кровь.
Монах вяло улыбнулся:
– Он для нее слишком набожный. Жан, аббат монастыря Ландевеннек, лично занимался его религиозным воспитанием, о котором Ален не забывал даже в бою. Когда Ален, поверженный, был вынужден спрятаться на холме и там, изнывая от жажды, упал без сил, он так долго молился Деве Марии, что земля разверзлась, и из нее забил родник.
Зачем он ей об этом рассказывает? Чтобы доказать, что за долгие годы рабства не потерял веру и в нем все еще живет надежда на силу Господа и милость Девы Марии?
Матильде не нужен был родник. Она нуждалась в свободе.
– Ален вырос во владениях короля Этельстана, – продолжил человечек. – Многие монахи из моей общины тоже отправились туда. Лучше бы я поехал с ними… Тогда мне не пришлось бы пройти через все это.
