Значит, она представляет опасность для Алена и потому должна умереть? Тогда кто эта злая женщина: жена Алена или его мать? И что имела в виду Маура, когда сказала: «Ты не просто дочь норманна, одно лишь это не сделало бы тебя опасной. Ты еще и дочь… внучка…»
«Чья внучка?»
Матильда вспомнила еще кое-что – слова плачущей женщины: «Твой отец мог быть очень злым. Он принес большое горе твоей матери».
Чем больше она узнавала, тем меньше понимала.
Когда туман рассеивался с одной стороны, другую обволакивала новая, еще более густая, серая пелена.
Маура закашлялась, и изо рта у нее хлынула кровь – уже не разбавленная пузырьками белой пены, а багрово-красная. Не успела Матильда задать следующий вопрос, как тело умирающей в последний раз выгнулось дугой и рухнуло на пол. Смерть остановила взгляд Мауры, и, посмотрев в ее застывшие глаза, Матильда тоже захотела ощутить тот незыблемый покой, который сейчас окутывал тело ее бывшей подруги. То, что она, Матильда, осталась в этом порочном мире, в то время как душа ее соперницы легко поднималась над ним, нельзя было назвать победой.
– Что я наделала? – застонала девушка. – Что же я наделала?
Никто не слышал этих слов, не видел ее раскаяния, не мог избавить ее от вины и от горьких мыслей. Теперь Матильда знала, что может убить человека, но кто она на самом деле, по-прежнему оставалось загадкой.
Матильда собиралась закрыть Мауре глаза, когда раздался звук приближающихся шагов.
Обернувшись, девушка заметила в дверном проеме монахиню и на мгновение увидела себя, склонившуюся над окровавленным телом, со стороны. Убегать было уже поздно.
– Я не хотела… Она не оставила мне выбора…
Матильда замолчала. Там, где жизнь встречается со смертью, не остается места для слов.
Женщина, которая застала ее, была одной из тех сестер, которые пришли в монастырь Святой Радегунды вместе с Маурой. Монахиня вскрикнула и, в отличие от Матильды, сумела облечь невыразимое в слова:
– Она убила Мауру! Эта язычница убила Мауру! Она заодно с норманнами!
Открыв глаза, Арвид не сразу понял, где находится и какое сейчас время суток. Во рту у него был горький привкус, а между зубов застряли остатки жесткого мяса, которое он ел за обедом. Обычно монахов кормили бобами с топленым жиром и иногда вяленым мясом, но сегодня в честь именин одного из братьев на стол подали более сытную еду. Это очень обрадовало Арвида, ведь ему приходилось много работать на открытом воздухе, и работать очень тяжело.
Когда послушник снова принялся, как в былые времена, таскать камни, поначалу он чувствовал боль во всем теле. На ладонях у него появлялись волдыри, которые лопались и гноились. Через некоторое время боль сменилась онемением, мышцы стали твердыми, руки – мозолистыми, а плечи – широкими. Арвид привык к работе, но это не значило, что она не отнимала у него все силы. Вот и сейчас он заснул прямо в часовне. Арвид сонно огляделся по сторонам. Что его разбудило? Шорох мышей, с которыми монахи безуспешно боролись? Страшный сон о безликих людях, размахивающих ножами? Или ощущение угрозы, которое по-прежнему тяжким грузом давило ему на плечи, хотя он уже давно очнулся от кошмара?
Арвид протер глаза и попытался проглотить горечь во рту. Обычно ему удавалось заглушать мысли и чувства тяжелой работой, но сейчас, несмотря на необычайную тяжесть и слабость в теле, его разум был совершенно ясным. Арвид чуял опасность.
Он подавил в себе тревогу и хотел подняться, чтобы отвлечься чем-нибудь, но вдруг услышал голоса и увидел двоих братьев, с которыми аббат Мартин однажды пришел сюда из Пуатье. Они стояли за колонной и о чем-то шептались.
Поскольку Арвид уснул на скамье для коленопреклонений, они его не видели.
Он снова пригнулся. Монахов звали Пипин и Беренгар. Арвид испытывал неприязнь к обоим. Эти братья с самого начала смотрели на Жюмьежский монастырь свысока и считали себя благодетелями, спасающими обитель, хотя на самом деле были последними, кого заботила ее судьба.
К Арвиду они относились с особым презрением, и он много раз спрашивал себя, не проболтался ли аббат Мартин о его происхождении, несмотря на то что с ним самим об этом больше не разговаривал. Его мнением о положении дел в стране аббат тоже интересовался уже не так часто. В первые месяцы после смерти Вильгельма Мартин постоянно обсуждал с послушником новости из Руана и Лана, но в последнее время их беседы прекратились. Арвид был даже рад этому: ему больше нравилось таскать камни, чем размышлять и говорить умные слова. Теперь же он немного огорчился, ведь очень хотел бы понять, что значит фраза брата Пипина: «Решение будет принято до конца этого года».
Беренгар, по крайней мере, его намек понял.
– Я тоже так думаю, – горячо произнес он. – Король Людовик действительно ждал довольно долго.
– Мне кажется, люди уже давно забыли о существовании Ричарда.
