И она мгновенно сбросила с себя одежду. Полетели туфли. Синие итальянские бусы, звякнув, легли на стол. Коричневый норвежский свитер упал на пол, за ним — синяя твидовая юбка, затем шерстяная рубашка, которую она предусмотрительно носила, и лифчик. За ними последовали красные шерстяные панталоны, и уже более осторожно были сняты темно-синие колготки. И вот — Томми рядом со мной, ее маленькое сильное теплое тело прижалось ко мне, ее пальчики завозились с пуговицами моей пижамы, принялись ласкать черную поросль на моей груди, ее чудесные длинные ноги легли вдоль моих ног.
Я рассмеялся. И мы предались любви. И я в приливе счастья, казалось, вдруг нашел предопределенный судьбою выход, спасение от всех страхов, которые терзали меня. Мир ненадолго показался удивительно простым и прекрасным, ближайшее будущее — вполне сносным. И это было реальностью, словно из страшного сна я переместился в явь, в реальный мир. Мы долго лежали молча, голова ее покоилась на моей груди, губы, зарывшиеся в мою черную шерсть, что-то восторженно шептали, ее бедра, ее ноги были плотно прижаты ко мне, ступни переплелись с моими ступнями. На меня снизошла сонная одурь, я согрелся и если не был безусловно счастлив, то ощущение счастья, которое обычно не было мне свойственно, где-то маячило в отдалении.
— Вот видишь, — сказала наконец Томми.
— Что я вижу, крошка Томкинс?
— Ты любишь меня.
— Я просто дал тебе делать со мной что хочешь — только и всего. У меня не было сил противиться тебе.
— Хилари, у нас с тобой ведь все так хорошо, право же. И дело не только в физическом влечении. Нет, нет, хоть ты и прикидываешься, что это так. С таким, как ты, иначе быть не может-. Ты же — сплошной интеллект, Ну, конечно, не сплошной, слава Богу, существует и еще кое-что, кое-что чудесное, но ты не мог бы заниматься любовью с женщиной, если бы не любил ее.
— Вот как? Ты недооцениваешь своих чар.
— Ты понимаешь, что я имею в виду, Хилари, давай поженимся. Почему нам отказываться от счастья? Я могла бы сделать тебя счастливым. А ведь ты несчастлив. Не знаю почему, но несчастлив, может, и вообще никогда не был счастлив. Позволь мне любить тебя и всю жизнь ухаживать за тобой. И чтобы у нас был дом, настоящий дом — я могла бы так хорошо его устроить. Я готова посвятить тебе всю жизнь — только бы ты был счастлив. Это, наверно, будет нелегко, но я могу научиться, я научусь. И ты расскажешь мне — хорошо? — о том, что произошло у тебя в прошлом.
Я слегка отодвинул ее от себя, высвободился из-под ласково обхватившей меня ноги.
— Ты говорила, что хочешь меня о чем-то спросить или что-то мне сказать, верно? Ты писала мне об этом в письме, и звонила мне, и даже так назойливо явилась, не дождавшись пятницы, хотя это запрещено. В чем дело?
— Ну, было кое-что, но сейчас это уже не имеет значения… я хочу сказать, ничто, ничто не имеет значения, кроме тебя.
— Значит, это был лишь предлог?
— Ну, да… неважно.
— Ты очень скверная девчонка.
Помолчав, Томми спросила:
— Что, Кристел выходит замуж за Артура?
Типичная для меня ситуация: я ведь не потрудился сообщить об этом Томми. Я немного помедлил.
— Да.
— О-о… — Какой это был вздох облегчения, какою радостью затрепетало ее тело.
Мне вспомнились слова Клиффорда: если, мол, Кристел выйдет замуж за своего зануду, вы, очевидно, женитесь на своей.
Томми вовсе не была занудой. Объективно говоря, она была чудесной, милой, умненькой девчонкой.
— О чем ты думаешь, любовь моя, родной мой?
— О тебе. Размышляю, можешь ли ты сделать меня счастливым. Это будет дико трудно.
— А я дико умная и дико люблю тебя.
— Дай мне еще этого чудесного напитка — виски с лимоном.
В тот вечер, в одиннадцать часов, я связал себя обещанием жениться на Томазине Улмайстер.
— Здоровье Томми и Хилари!
— Томми и Хилари, безоблачного вам счастья!
— Ура!
