После обеда позвонил Фредди Импайетт в наилучшем расположении духа и сообщил, что он консультировался с устроителями пантомимы и все высказались за то, чтобы Томми играла роль Питера, так что не передам ли я ей эту радостную весть. Я сказал, что передам. Несмотря на отвратительный вечер накануне, я пытался поддержать в себе порыв, который толкнул меня к Томми, но которого больше не чувствовал. Наверно, не такая уж и плохая мысль — жениться на Томми. Наверно, я даже был бы «счастлив», что бы это ни значило. Это понятие, которое в среду вечером я на короткое время осознал, сейчас снова перестало для меня существовать. Возможно, в среду была просто постель, а не прозрение. Интересно, подумал я, станет ли мне все яснее после сегодняшней встречи с Томми. Если я сяду и буду смотреть на Томми, смогу я найти ответ? Я чувствовал себя страшно подавленным и страшно усталым. Головная боль вернулась. От шампанского или все-таки я заболеваю?
Когда на моих часах стрелки показали половину шестого, я встал и убрал все бумаги со стола. Из-за тумана Биг-Бена не было видно. Эдит и Реджи уже ушли. Они сказали: «До свидания», и я сказал им: «До свидания». Ни к чему заводить излишних врагов, даже если весь мир раздражает тебя до такой степени, что кричать хочется. Я надел пальто и кепку и решил отправиться в бар на станции Слоан-сквер и просидеть там, пока не настанет время идти к Томми. Я не сомневался, что Томми будет действовать мне на нервы. Еще один пропащий вечер. Я начал спускаться по лестнице. Я уже дошел до последнего марша, когда увидел в холле Ганнера, разговаривавшего с Клиффордом Ларром. Он отпустил какую-то остроту и теперь смеялся, по обыкновению раскачиваясь и захлебываясь слюной. Он был в пальто и либо только что пришел, либо уходил — по всей вероятности, уходил. Я застыл на месте. Клиффорд увидел меня и, незаметно продолжая наблюдать за мной, что-то любезно сказал Ганнеру. Я тихонько попятился вверх по лестнице. В этот момент Ганнер обернулся. Бегство стало невозможным. Я быстро спустился с лестницы и направился через холл к двери на улицу. Ганнер и Клиффорд молча провожали меня взглядом. Я прошел мимо, не глядя на них — лишь слегка наклонил голову в поклоне или кивке. Я шел так быстро, что у самой двери поскользнулся и изо всей силы ударился плечом о стену. Выскочив на улицу, я спотыкаясь сбежал вниз по ступеням.
В воздухе стоял туман. Обычные в час пик толпы спешили по улице — люди шли, закутавшись в пальто, опустив голову, сунув руки в карманы, — горбатые, расплывающиеся тени. Звука шагов слышно не было, словно все ступали на цыпочках. Сырая, насыщенная испарениями мгла желтовато клубилась вокруг фонарей, бурой массой сгущалась между ними — видно было не далее десяти ярдов. Холодный, сернистый, насыщенный копотью, отравленный воздух проникал в легкие, оседал в горле, наполняя ознобом тело. Автомобили с без толку зажженными фарами, освещавшими лишь туман, длиннющей вереницей осторожно, медленно ползли друг за другом. И все это сверху накрывала толстая мягкая тьма.
У меня было такое чувство, точно меня сейчас разорвет от бешеной ярости. Я судорожно заглатывал туман и вскоре закашлялся. Я чувствовал себя униженным, сраженным, раздавленным. Подумал было о том, чтобы вернуться и встать перед Ганнером, — зачем? Я ведь пробежал мимо него, точно пес, ожидающий пинка ногой. А выходя на улицу, чуть с позором не свалился. Я ведь даже не посмел взглянуть ему в лицо. Однако с лестницы я рассмотрел его лучше, чем в тот, первый раз. Он, конечно, располнел, но не так постарел, как мне показалось при нашей первой встрече. Светлые волосы, в которых за это время появилось немало седины, пышной короной окружали большую лысину. Лицо, некогда розовое и гладкое, потемнело и стало жестким. Он слегка сутулился, однако впечатление энергичности, напористости и большой жизненной и даже физической силы по-прежнему оставалось.
Я шел, раздираемый сомнениями и яростью. Я чувствовал какую-то необоримую ненависть к Ганнеру, желание с размаху ударить его по лицу. И в то же время мне хотелось вернуться и — не драться, а поговорить с ним… выправить гнусное впечатление перепуганного пса, которое я мог на него произвести. Я даже остановился и постоял среди медленно спешивших по домам людей, раздумывая, не вернуться ли все же. Но что, если его нет в холле. Что, если он уже ушел к себе наверх. Что, если мне придется подняться по лестнице, постучать в дверь его кабинета, войти и… я уже сейчас чуть не терял сознания от страха. Я понимал, что не смогу этого сделать. И я медленно двинулся дальше, пережевывая свое горе и стыд.
