Оказавшись лицом к лицу с малышом, он наконец освобождает кишечник и мочевой пузырь; лицо искажается от ужаса осознания, что смерть неминуема. Челюсть малыша раскрывается, как у змеи; заостренные зубы — черные губы загибаются назад, обнажая их во всю длину — намного длиннее, чем казалось Питу. Дикие, необузданные белые глаза широко раскрыты и полны нетерпения… голода.
В смерти Пит в последний раз использует сталь, которая так хорошо служила ему всю жизнь, — упрямая ярость, мужество перед лицом больших трудностей, которые позволили ему пережить бедность, десять лет в банде и годы заключения с такими же подонками, как он сам.
— ХОЧЕШЬ ТАНЦЕВАТЬ, СУКИН СЫН?! — дерзко кричит мужчина в лицо твари, пальцы тянутся к упавшему ножу. — НУ ТАК ДАВАЙ ПОТАНЦУЕМ!
Малыш радостно шипит и закрывает ртом половину пораженного лица Пита. Длинные зубы вонзаются в плоть, и когда существо смыкает железные челюсти, лицевые кости хрустят, как глиняная посуда. кровь льется ему в рот, и малыш с благодарностью жует. Умирающее тело бьется в конвульсиях под твердыми конечностями, которые с каждой минутой становятся все сильнее. С каждым глотком.
Существо поедает Пита и снова жует, попробует на вкус, с хрустом проглатывая то, что осталось от головы мужчины, жадно поглощая кости, кровь, плоть и мозг.
В конце концов, это его первое настоящее блюдо.
А малыш жутко голоден.
Генри сидит на полу спальни, оцепеневший и испуганный.
Когда начались крики — сначала снаружи кричал мужчина, затем снизу закричала женщина (видимо, Дженни) — Джим выбежал из комнаты, а за ним и Лиам, который обернулся только для того, чтобы ткнуть в Генри пальцем и крикнуть:
— Не выходи!
Не зная, что делать, Генри садится на пол и смотрит на дверь спальни.
Она широко открыта.
Холодные сопли стекают по его верхней губе, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Джим и Лиам кричат снаружи, возле сарая. Лиам звучит обеспокоенно, а Джим — сердито. Генри даже не старается тянуться; он знает, о чем они думают, что чувствуют. Знает, что происходит, почти чувствует пылающие красные и грязно-коричневые оттенки ярости и отчаяния, пронизанные чернильно-черным ужасом. И вообще, он слишком устал. Живот урчит и сводит судорогой, мальчик чувствует слабость в конечностях, а в голове одновременно мутно и пусто, будто там, где раньше был мозг, находится мокрая вата.
Он встает и подходит к открытой двери. За ней маячит тускло освещенный коридор, требующий бежать, спасаться. На мгновение Генри кажется, что он вовсе не в заброшенном доме, а у себя, в спальне, Дэйв и Мэри спят прямо по коридору, а ночник разгоняет густую, подкрадывающуюся темноту, тянущуюся по всем коридорам. Ему кажется, если он переступит порог, то почувствует под носками не старое расщепленное дерево, а плюшевый темно-зеленый ковер, смягчающий его путь из спальни в туалет, куда он ходит босиком, в чистой и удобной пижаме, уже желая вернуться в постель, забраться под теплые одеяла и заснуть сном защищенного, любимого и довольного человека.
Он кладет маленькую ручку на холодную дверь, прислушиваясь. Крики прекратились, но внизу есть какое-то движение.
Он слышит, как входная дверь дома распахивается, и Лиам кричит кому-то, наверное, Дженни,
Генри знает, что он кричит не на Пита, потому что Пит мертв.
Мальчик вздыхает и прислоняется к двери, думая, что отдал бы все на свете за чашку горячего шоколада и тарелку теплых панкейков. С беконом и вкуснейшим сиропом. Дэйв и Мэри готовили это каждое воскресное утро, и он
Шум внизу снова стих, и Генри даже не знает, дома ли Лиам и остальные.
Он думает, что никогда в жизни не чувствовал себя так одиноко, и когда смотрит в коридор, то видит не темно-зеленый ковер и чистые бежевые стены, а потрескавшиеся деревянные полы и облупившуюся белую краску. И хотя они и продолжают взывать к нему, маня спасаться, бежать,
Ведь что-то приближается.
Генри вскидывает голову, на мгновение поднимая глаза к потолку.
— Хорошо, — говорит он.
И, бросив последний взгляд на свободу, он делает шаг назад, в свою тюрьму, и осторожно закрывает дверь.
Жаль только, что он не может ее запереть.
— Грег!
Джим падает в грязь рядом с Грегом, который, как пьяный, ползает кругами между домом и сараем.
