Дитя среди чужих полностью

Он с отвращением наблюдает, как Дженни с окровавленной шеей и спиной, в разорванной рубашке, обнажающей раздробленную грудь и разорванный живот, хромает к нему, раскинув руки, окровавленное лицо искажено рыданиями. Когда она открывает рот, чтобы заговорить — может, в последний раз крикнуть о помощи, о спасении, — ее глаза расширяются, немецкая овчарка сбивает ее с ног сзади, и истощенный Лиам замечает язвы на клочковатой шерсти. Дженни удается перевернуться, прежде чем пес вонзает зубы ей в горло и разрывает плоть и сухожилия, обнажая красную пещеру мышц и тканей, которая пульсирует в такт ударам умирающего сердца. Еще больше собак прыгают на девушку, и кровь разбрызгивается по полу полумесяцем, пока обмякшее тело извивается под обезумевшими, кормящимися животными. Последнее, что видит Лиам, — тонкая, бледная рука, бьющая по полу, прежде чем комнату заполняют псы.

Он стреляет наугад, сначала в тех, что бегут к нему у подножия лестницы, затем в прыгающих на Джима, который бьет псов кулаками и ногами, ревет и рычит на них в ответ с такой силой, что некоторые даже колеблются, несмотря на их кровожадность.

Но у Лиама быстро заканчиваются патроны, а в дом врываются другие, кто-то прихрамывает, кто-то бежит, многие тут же бросаются к пиршеству, которое недавно было Дженни.

В пылу атаки Лиам не заметил, как всего несколько мгновений назад, когда Дженни испускала последний вздох, ее брат Грег, ссутулившись, поднимался по лестнице, держа пистолет Джима в одной сжатой руке, а другой держась за перила. Добравшись до верха, он исчез в коридоре второго этажа с мыслями об убийстве и кривой улыбкой на изуродованных губах.

У Лиама не было ни мотива, ни возможности посмотреть на потолок, по которому сновал малыш, как паук размером с ребенка, нетронутый и настороженный этим бедламом, направляясь в том же направлении, что и ослепленный мужчина.

Которого считал легкой добычей.

Генри слышит хаос внизу и приходит в ужас.

«ХВАТИТ!» — кричит его разум, но она — пока что — отгородилась от него. Будто накинула на свой мозг плащ-невидимку.

Ранее мальчик почувствовал ее силу, когда она командовала собаками. Теперь он гадает, какие разрушения она может посеять в человечестве. Призывать насекомых или создавать их с божественной силой, — это одно; но управлять животными за мили, заставлять их выполнять ее приказы — совсем другое.

Что, если таких, как она, сотни? — задумывается он, в шоке от этой мысли. — Что, если их тысяча… десять тысяч?»

Генри визуализирует невиданный ранее мир: природа против человека. Мистицизм против науки. Силы разума против оружия, машин, технологий. Или он ошибается? Неужели мир всегда был таким? С самого начала?

Тайная война, настолько скрытая, что ее никогда не видели? Похороненная? Проигнорированная?

Но сейчас Генри заботит лишь одно — выбраться отсюда живым. Если собаки проникнут в его комнату, то разорвут его на части с такой же бездумной свирепостью, как и всех остальных. Они не увидят маленького мальчика, беспомощного, голодного и одинокого. Они увидят то, что показала им она: ходячее, говорящее мясо.

Генри слышит тихое щелк дверной задвижки, будто тот, кто входит в его комнату, старается вести себя тихо или осторожно.

Подкрасться.

Дверь толкается внутрь, и Генри ахает. Он спрыгивает с койки, его кроссовки с глухим стуком приземляются на пол.

Лицо Грега дергается, когда он следует за звуком.

Генри может только в ужасе смотреть на него, шевеля губами, но не издавая ни звука, пытаясь понять, что случилось с этим человеком. Верхняя половина его лица кажется расплавленной — сплошное месиво воспалений, опухолей и гротеска. На том месте, где когда-то были его глаза, брови и лоб, осталась лишь сморщенная, обожженная кожа.

— Генри? — зовет Грег с натянутой улыбкой на том, что осталось от его лица, голос невнятный и хриплый. Генри замечает, что его верхняя губа подтянута к носу, обнажая зубы, как у чудовищного кролика с лугов ада.

Затем он видит пистолет в кулаке.

Генри тянется, но тут же отстраняется, словно его ударило током. Разум этого человека сломлен, извращен. Генри не может смотреть на это, не может прикоснуться. Когда он тянулся к существам, то разделял их страх, их голод, их гнев. Чувствовал то же самое, и это зачастую переполняло, вызывало судороги или просто приводило к потере сознания.

Но прикоснуться к безумию? Генри содрогается при мысли о том, что это может сделать с его собственным усталым разумом.

С даром или без, мальчик знает, что Грег думает только об одном: об убийстве.

Генри делает два бесшумных шага к окну справа от себя, осторожно опускаясь на носочки, задержав дыхание. Он молится, чтобы в суматохе лая, криков и выстрелов любой шум от его ботинок был заглушен.

Как он и надеялся, голова Грега не повернулась, он так и застыл в том же положении — казалось, сосредоточенный на том месте, где только что был Генри, — на мгновение одураченный.