Дитя среди чужих полностью

Малыш расстроен, враждебен, в ужасе. Генри закрывает физические глаза и позволяет себе соединиться, подключиться, позволить мыслям и чувствам Малыша стать его мыслями и чувствами.

Это опасно, сынок…

Генри иногорирует голос отца. Он злится на папу. Злится, потому что он оставил Генри одного, не ответил, когда был так нужен, когда его пинали и били и могли убить. Так что он игнорирует знакомый фантом, который живет внутри, который показывает то, его он никогда не просил, и вместо этого сосредотачивает всю свою энергию на другом спектре, на том, что движется внутри чрева — нет, кокона — внизу, в земле, где его никто не видит.

Но кто-то видел.

Кто-то видел, и теперь приближается.

Прежде чем последовать за Питом, Джим приказывает Грегу и Джинни сидеть смирно, сторожить вход; следить, что Генри надежно заперт. Теперь он, Пит и Лиам стоят рядом с домом, пялятся на двери в подвал, которые эти идиоты не заметили, когда все готовили, и окно в подвал, в котором, без сомнения, находится мертвое тело, надежно упрятанное в глубине его кирпично-грязного живота.

— Черт возьми, Пит, — говорит Джим, не такой злой, как, вероятно, должен быть, но все еще довольно раздраженный. Не то, чтобы мертвое тело могло чему-то помешать, и Джим полагает, что, скорее всего, это какой-то бездомный нарик запрятался сюда, в славное уединенное местечко, чтобы ширнуться и тихо умереть. — Я сказал тебе проверить дом, братан. А теперь ты, мать твою, показываешь мне мертвецов.

— Я знаю, чувак, я знаю, — говорит Пит, переминаясь в траве с ноги на ногу. — Но мы с Дженни, мы каждый дюйм в доме проверили, и большой старый сарай вон там, мы даже в подвал спустились. Эй, Лиам, скажи ему!

Лиам недоверчиво трясет головой и смещает свое внимание с окна на двери в подвал.

— В любом случае, — продолжает Пит, облизывая губы, — мы говорили об этом вчера, знаешь? Пацан сказал, оттуда воняет. И теперь мы знаем почему, верно? Но я говорю тебе, там внизу не было никаких трупаков. Этот, наверно, отдельный, или что-то такое, не знаю.

Джим выпрямляется, разминает спину, пока несколько позвонков не щелкают одобрительно.

— Только один способ узнать, — говорит он, затем идет к дверям и встает рядом с Лиамом. — Ты можешь их открыть?

Лиам встает на колени и берется за видавшие виды металлические ручки.

— Не похоже, что заперто.

Он тянет и дверь распахивается вверх с неизящной легкостью; одна из ржавых петель щелкает, выплевывая крошечное облачко рыжей пыли. Лиам отпускает дверь, а она с глухим звуком шлепается на траву.

Джим сразу же чувствует запах разложения и делает шаг назад. Что-то в его нутре вопит на его рецепторы красных флагов в мозгу, и он начинает немного беспокоиться. Теперь, когда он чувствует запах тела, чувствует его реальность, он ощущает крошечный укол волнения. Тревоги.

— Хочешь, чтобы я пошел взять фонарик? — спрашивает Пит, и Джим думает, что это предложение не столько для того, чтобы помочь, сколько для того, чтобы убраться отсюда куда подальше. Но вопрос его бесит еще и потому, что фонарики, как и батарейки, нужно беречь. Использовать в экстренных случаях. Джим не хочет оказаться бегущим через лес посреди ночи, пытаясь удрать от полиции, освещая путь гребаным фонарем для кемпинга, потому что все батарейки сели.

— Иди возьми керосиновый фонарь, чувак, я же сказал беречь батарейки. Давай быстро.

Пит поспешно смывается. Лиам и Джим обмениваются острожными взглядами, затем Джим наклоняется и хватает ручки второй двери, тянет ее вверх и в сторону. Дверь шлепается в траву, оставляя раскрытую вонючую пасть подвала зиять широко и приветственно.

Почти маняще.

Как проклятый рот, кисло думает Джим, игнорируя электрические покалывания в нервах, которые обычные люди ассоциируют со страхом, эмоциональной реакцией, к которой Джим десятилетия выстраивал толерантность.

— После вас, — говорит Лиам, и Джим с вялым интересом наблюдает, как он вытаскивает пистолет и небрежно держит сбоку.

— Выстрелишь мне в спину, — говорит Джим, переступая бетонную губу и продвигаясь внутрь по сломанным ступенькам, ведущим в вонючую, затхлую темноту, — убью тебя на хер.

— К сведению принял, — говорит Лиам и следует за ним.

Одеяла Генри пропитываются потом. Он судорожно трясет головой, глаза плотно закрыты, рот искривлен от страха. «Держись подальше… держись подальше…» — бормочет не дыша, и чувствует укол такого отвращения, что — контролируй он свое сознание и телесные функции — то, возможно, перегнулся бы через край койки и стошнил на занозистый пол прямо здесь и сейчас.

Потому что, пусть его глаза и закрыты, он видит этих мужчин. Их цвета — извивающиеся зеленые змеи: осторожность и насилие. Их черты едва различимы, тела — не более, чем черные мазки теней напротив резкого, туманного белого света, льющегося с другого конца комнаты. Зрение искажает и сама конструкция кокона. Для Генри это как смотреть на мир сквозь черную вуаль, такую, какую могла бы надеть старая вдова на похороны своего мертвого мужа.