Зато сам инцидент с «приглашением» лишний раз подтвердил, что моя сиднейская эскапада должна оставаться «страшной тайной», как советовал Preux chevalier. В тот год я часто встречалась с ним. Порой, когда я возвращалась из университета, он поджидал меня у трамвайной остановки и мы вместе пили где-нибудь кофе. Бывало, мы гуляли среди чайных деревьев в Блэк-Рок, а потом иногда обедали в приморском ресторане. Но разговоры наши по-прежнему касались лишь книг, а также моих занятий и литературных опытов. Это интеллектуальное общение развивало мой ум, ничем не тревожа душу, разве что необходимостью держать в секрете наши случайные и не совсем случайные встречи. Разговаривать с Preux chevalier было много интереснее, нежели с любым из молодых людей — тогдашних моих приятелей. Мысль о том, что он избрал меня своей chere amie[15], волновала меня и льстила моему самолюбию.
Это не мешало мне охотно танцевать с другими мужчинами на балах и вечеринках. Было великое множество пикников и загородных прогулок, на которых я забывала своего пожилого очаровательного рыцаря. Если не считать того краткого наваждения с Рыжей Бородой, тяготение к мужчине не тревожило более моего девичества. Из романов и стихов, которые я прочла, у меня сложилось представление, что чувство это опустошает, доводит до исступления. Никто из моих знакомых ни своим поведением, ни наружностью не поднимался до уровня героев романов и моих грез. Так что именно в те дни я писала в записной книжке, цитируя мадам де Сталь: «J’ai trouve la vie dans la poesie!»[16].
Как-то я послала свой рассказ в новый журнал «Австралийский собеседник» и получила ответ с просьбой зайти к редактору.
Я зашла. Редактор И. Дж. Брэди совершенно не соответствовал моему представлению о том, каким следует быть редактору. Высокий, с копной рыжевато-золотых волос и остроконечной рыжевато-золотистой бородкой, он был духовным вождем мельбурнской богемы. О нем ходило множество самых невообразимых слухов; правда, я узнала о них уже после нашей беседы.
Беседа эта неожиданно меня очень порадовала. Для начала Брэди сказал, что рассказ мой произвел на него очень сильное впечатление и он хотел бы напечатать его в следующем номере «Собеседника». По его словам, рассказ был «достоин пера Мопассана». Он узнал в герое француза-парикмахера, который влюбился в восковую фигуру, служившую ему манекеном. Брэди посмеялся над этим забавным случаем и над моим рассказом, написанным на его основе.
— Надеюсь, — сказал он, — вы не думаете, будто мужчины все как один бабники?
— Нет, — заверила его я. — Не думаю.
Однако следующий номер «Собеседника» так и не вышел. Беспутная жизнь его основателя и редактора роковым образом сказалась на судьбе журнала. Поговаривали, что, когда финансовые дела этого издания приняли плачевный оборот, Брэди и его компаньон поручили кому-то сообщить кредиторам о своей смерти, а сами отправились в увеселительную поездку.
Брэди всегда с гордостью вспоминал, что напечатал одну из первых новелл Кэтрин Мэнсфилд. Моя новелла оказалась погребенной под развалинами «Собеседника».
Развитие моего ума в тот год напряженного расширения горизонтов знаний проходило под заметным воздействием доктора Брода.
Доктор Брода был австрийский социалист, приехавший в Австралию, чтобы познакомиться с нашим социальным законодательством, избирательным правом, распространявшимся на всех совершеннолетних, законами о труде и здравоохранении, организацией профсоюзов и системой образования — бесплатного, обязательного и независимого от церкви; все это считалось для того времени самым прогрессивным в мире.
Он был низенький и толстый, носил сюртук, черные брюки и черную фетровую шляпу и при ходьбе проворно семенил своими коротенькими ножками. Если верить молве, он отказался от какого-то титула, чтобы посвятить себя делу социализма. Он издавал журнал на французском, немецком и английском языках, помещая там сообщения из разных стран о законодательных мероприятиях, которые могут принести какую-то пользу трудящимся и подготовить почву для социализма.
Репортер, бравший интервью у доктора Брода, писал, что внешне он напоминает «упитанного Христа». Этот человек обладал характером великодушным, почти детски наивным в своей простоте и искренности, и в то же время, как мне говорили, был ученым с мировым именем. Брода мог беседовать о литературе, искусстве и музыке, горячо радуясь всякому проявлению человеческого гения, но неизменно возвращался к необходимости такого политического и экономического строя, который дал бы развернуться всем способностям, скрытым в каждом мужчине, в каждой женщине, освободил бы их от нищеты и притеснения, ставших уделом людей в мире, где богатство и власть немногих господствуют над жизнями большинства.
