Очень многое в Австралии восхищало доктора Брода — законы, ограничивающие эксплуатацию, восьмичасовой рабочий день, право голоса для всех совершеннолетних, лейбористская партия и государственные школы. Его восторг по поводу этих установлений и беседы о сущности социализма помогли мне убедиться в справедливости и благородном величии замысла уничтожить причины нищеты и всех связанных с ней бедствий.
Когда я сказала доктору Брода, что коплю деньги на поездку в Европу, он вознегодовал. «Зачем это? — воскликнул он. — Вы живете в изумительной стране. В стране новой. молодой. Австралия — самая передовая страна в мире. Именно здесь сейчас делается история. Вы впишете новую страницу в летопись земли. Участвовать в этом куда важнее всего, что вы можете сделать или написать в старом мире, мире загнивающем, насквозь пропитанном суевериями и предрассудками, обагренном кровью бесчисленных войн. Ах, юный друг мой, вы не представляете себе, с какой бездной нищеты и страданий вам придется столкнуться там. Перед нами стоит задача почти неразрешимая. Почти, но не совсем, не совсем! Все-таки он придет. Он придет — новый, социалистический строй. В Австралии вам будет несравненно легче. Именно вы укажете нам путь».
Он попросил меня написать серию статей для его журнала о том, как ограничение эксплуатации, фабричные законы и право голоса для женщин отразились на жизни австралийцев. И я принялась изучать эти вопросы.
Но социализм пришел в мир не через Австралию. Годы спустя я узнала, что доктор Брода был реформистом и во многом расходился с Лениным в тот период, когда в России назревала революция. Доктор Брода умер вскоре после образования СССР; и все же я по сей день благодарна ему — он первый помог мне понять богатейшие возможности социализма, который принесет лучшую жизнь моему родному народу и народам всей земли, уничтожит войны и все ужасы беспощадной борьбы за существование.
Отец возвратился с Новой Зеландии похудевший и сильно постаревший. В шелковистых черных волосах его, которыми он так гордился, появились серебряные нити. Мама поседела уже давно, но у отца волосы долго были черными как смоль и даже во время последней его болезни лишь чуть-чуть отсвечивали серебром.
Он снова стал работать главным редактором в журнале «Рудное дело в Австралии», но без свойственной ему прежде кипучей энергии. Когда мы просили его спеть, он отказывался. Потом после долгих уговоров сдавался: и пел песни, которые мы так любили в детстве, — «Волынку Донуила Ду», «Дрок золотистый на лугах», народную уэльскую песенку либо шуточную песню про собачку:
Но прежнего веселья уже не было в отцовских глазах. Грусть и с трудом скрываемая усталость звучали в его голосе. Казалось, его постоянно угнетало сознание, что силы его слабеют.
Алан тоже работал в «Рудном деле», он был начинающим и под руководством отца приучался разбираться в проспектах рудников и котировках биржевых акций. Отец внушил ему свои принципы журналистской этики: ни под каким видом не принимать акции или другого рода подношения от агентов рудных и прочих компаний, добивающихся благоприятных отзывов о своих предприятиях, и в статьях всегда честно оценивать материалы, представленные в редакцию.
Один человек, близко связанный с Мельбурнской фондовой биржей, говорил мне много лет спустя: «Ваш отец и брат могли бы стать богатыми людьми, если б воспользовались возможностями, которые им подворачивались».
Но для отца сохранить честность, а с ней и чувство собственного достоинства было важнее всех богатств, которые ему сулили. И для Алана тоже. Я знала: когда Алан уже занимал ответственную должность в «Рудном деле», а потом в «Аргусе», ему не раз предлагали взятки, только бы он написал благоприятный отзыв о каком-либо сомнительном предприятии. Алан рассказывал мне об этом, смущенно улыбаясь, словно ему представлялось забавной шуткой то, что от него зависело чье-то разорение или, наоборот, успех. Ни отец, ни Алан в жизни не имели акций рудников. Отец говорил, бывало: «Все мои капиталы — в благоденствии и счастье семьи».
Помню, как-то вечером я слышала разговор отца с дядей Слингсби.
Старый дядя Слингсби, муж тети Хэн, англичанин, в свое время получил богатое наследство. Жили они поблизости от нас, в полном достатке, но скучно, никогда не позволяли себе удовольствия пойти в театр или на концерт, не интересовались ни музыкой, ни поэзией. Единственным их развлечением были посещения церкви да поездки на Праранский рынок за овощами и фруктами в экипаже, запряженном белой клячей. Дядя Слингсби вовсе не стремился дать своим сыновьям и дочкам образование, чтобы они могли заработать себе на жизнь. Он целиком полагался на свои доходы и на господа бога.
— Хвала господу, — благочестиво и безмятежно говорил он отцу. — Я могу не беспокоиться — все дети после моей смерти будут обеспечены.
