— Да, замужем. И муж ждет меня наверху, дома.
— Обещаешь встретиться со мной, если я верну ключ?
— Да.
— Вон на том углу, в понедельник вечером.
Я согласилась.
Он отдал мне ключ и ушел. Я звонила без конца — звонок, очевидно, не действовал — и чуть не проломила дверь, но никто не откликался. Отпереть замок тоже не удавалось. Меня так трясло, что ключ прыгал в руках, но я барабанила в дверь не переставая: наконец какая-то пожилая измученного вида женщина открыла дверь и, оглядев меня, впустила. Скорей всего, это была прислуга при меблированных комнатах, уставшая после целого дня работы; и как я была благодарна ей в ту ночь!
Я мигом взлетела по лестнице и упала на постель совершенно обессиленная, но довольная, что наконец-то попала к себе. Но тут — я еще не начала раздеваться — дверь в противоположной стене комнаты медленно приоткрылась и кто-то сказал:
— Я иду к вам.
Я не знала, что никогда не следует останавливаться в комнатах вроде этой — с двумя дверьми. К счастью, рядом стоял большой стул. Во мгновение ока я придвинула его к двери и подтащила к нему свой тяжелый сундук, укрепив таким образом баррикаду. Мужчина по ту сторону двери все не унимался и грозил вышибить дверь. Я села у окна и громко сказала:
— Если вы войдете, я выпрыгну в окно, — и уже видела свое бездыханное изуродованное тело посреди мостовой.
Так я и просидела всю ночь у окна, а едва забрезжил рассвет, бросилась вниз по лестнице и вон из дома с твердым намерением отыскать Гарри и с его помощью переехать куда-нибудь из этого дома.
Я смутно представляла себе, где живет Гарри. Знала только улицу — она была здесь же, но соседству. Как-то, проходя со мной мимо одного из домов, надо сказать, мало чем отличавшегося от остальных, Гарри невзначай заметил: «А вот здесь моя берлога».
Вероятно, только хорошая зрительная память привела меня к нужному дому. Я постучала и спросила мистера Ньютона. Хозяйка, увидев, в каком я волнении, тут же разбудила Гарри, и он прямо в пижаме буквально скатился с лестницы.
Гарри и хозяйка выслушали мой рассказ. Она была очень добра ко мне и, сказав, что в доме пустуют две комнаты, спальня и гостиная, предложила перебраться к ней. Я так жаждала где-нибудь приткнуться, что немедленно согласилась, хотя плата была, пожалуй, мне не по средствам.
Гарри оделся. Мы нашли кэб и, стараясь действовать быстро и без шума, перенесли в него мои вещи. Когда мы уже собрались отъехать, появилась здоровенная старая ведьма, хозяйка этого притона. Она была в ярости оттого, что ее потревожили в такую рань. Желая избежать скандала, я сказала, что еду к друзьям в деревню и комната мне больше не нужна. Еще накануне я заплатила ей за месяц вперед. Теперь она потребовала с меня плату еще за месяц, поскольку, мол, полагается за месяц предупреждать об отъезде. Я не стала спорить и выложила деньги, довольная, что Гарри рядом и что я вовремя убралась из этого дома.
Несколько месяцев спустя там была убита девушка. На суде один свидетель показал, что слышал крики, но не обратил на них внимания: «В этом доме женские крики не такая уж редкость».
Квартира на новом месте оказалась уютной и удобной; но друзья и родные ужаснулись, узнав мой адрес. Оказалось, что район этот пользуется дурной славой. Но мне там нравилось; на улице прямо под моими окнами ребятишки часто водили хороводы вокруг шарманщиков, и в этом тихом, неприглядном закоулке мне раскрывались новые, незнакомые стороны жизни огромного города.
Потом я начала работать на франко-британской выставке и посылала пространные отчеты в мельбурнский «Геральд». А по субботам и воскресеньям мы с Гарри по-прежнему бродили по городу.
С Гарри я впервые побывала на спектакле варьете в «Холборн Эмпайр». Нам обоим очень нравилась Мари Ллойд, и следом за ней мы кочевали из одного мюзик-холла в другой. У Гарри было пробное выступление в Мидлсексе; я сидела в партере, и на полочке перед креслом у меня, как и у всех зрителей, стояла кружка пива. Гарри исполнял «Кэтлин Мэворнин». Пел он хорошо; но во фраке и безукоризненной белой сорочке, с гладко причесанными лоснящимися светлыми волосами он походил на какого-то английского аристократа и потому имел гораздо меньший успех у публики, чем если бы предстал перед ними в костюме «простого парня из колонии», — я ему потом сказала об этом. Все же аплодисменты, пусть умеренные, были, и Гарри, казалось, вполне успокоился на том, что его хотя бы не освистали, как это было принято делать, если певец не нравился слушателям.
Стремление увидеть разные стороны жизни Англии порой заставляло нас совершать довольно нелепые поступки, например, нарядившись традиционными Гарри и Гарриэт, отправиться на августовское гулянье служащих на Хэмпстедской пустоши.
