Но в ту минуту главной моей заботой было найти пристанище хотя бы на несколько дней. В маленькой гостинице с пестрыми цветами на окнах, где я надеялась увидеть многих прославленных писателей, комнаты не нашлось. Кучер повез меня по другим адресам; но, судя по всему, в тот день в Лондоне разразился острейший жилищный кризис; час за часом мы ездили по улицам, и я начала беспокоиться, смогу ли уплатить за кэб, не говоря уж о печальной перспективе провести ночь на улице.
Полная жажды набраться новых впечатлений и опыта, я, разумеется, считала излишним вспоминать добрые советы, которые мне давали дома, и не подумала даже остановиться в каком-нибудь «надежном» месте, вроде общежития Х. А. М. Ж.[19] Помню, мама намекала на «торговлю белыми рабынями» и говорила, что ей было бы спокойнее, если бы я хоть несколько недель прожила у родных за городом. Но такая перспектива мне не улыбалась. Мне было немногим более двадцати; я успела составить себе кое-какое литературное имя на родине и считала, что не нуждаюсь ни в чьей опеке. А на самом деле была до смешного неопытна и совершенно не знала жизни. Для меня явилось печальным откровением, что на молодую женщину, путешествующую в одиночестве, в Англии смотрели весьма подозрительно.
И только письмо старого друга моего отца побудило хозяина одного пансиона в Саут-Кенсингтоне дать мне комнату. Пансион был фешенебельный и очень дорогой. Долго оставаться там я не могла.
Встретившись назавтра с Гарри, мы пустились в странствия по Лондону, с трудом разбираясь в путанице улиц, восторженно разглядывая памятники и места, о которых читали в книгах. После полудня, стоя у памятника Нельсону на Трафальгар-сквере и озираясь кругом, словно двое провинциалов, мы увидели проезжавшую мимо открытую коляску. Пожилой джентльмен в сером, развалившийся в коляске, приподнял шляпу, улыбнулся и поклонился нам.
— У меня в Лондоне нет знакомых! — воскликнула я, удивляясь, кто этот весьма представительный джентльмен.
— У меня тоже! — подхватил Гарри.
Мальчуган-газетчик, вертевшийся поблизости, видно, услышал наш разговор.
— Вы что, и впрямь не знаете, кто это? — презрительно обронил он. — Это Альберт Эдуард. Небось думаете, он так и разъезжает повсюду в короне?
В первые несколько дней мы с Гарри увлеченно знакомились с городом. Все казалось нам необыкновенно интересным: закопченные древние здания, дилижансы и разговоры с возницами, Ковент-Гарден и тележки уличных торговцев, Сохо и Пиккадилли. В каждом переулке нас поджидали открытия. Мы бродили по Инс-оф-Корт и садам Темпля, вспоминая Диккенса, и вдоль набережной до Вестминстера. Мы словно путешествовали по истории, и все романтические образы поэзии и великие писатели Англии были нашими попутчиками. Ежедневно нам открывался какой-нибудь новый уголок великого города — мрачность его трущоб и бедняцких кварталов, красота и великолепие древних зданий, церквей, дворцов, зеленых парков и садов, пламенеющих цветами.
После одного неприятного случая я поняла, как мне повезло, что у меня есть надежный товарищ — Гарри. С тех пор я даже несколько умерила свое стремление всюду расхаживать в одиночку и жить где попало, лишь бы было подешевле и удобно для работы. А произошло все из-за моей наивности — ведь я понятия не имела, какие опасности могут подстерегать в Лондоне «одинокую молодую женщину». Прежде я была абсолютно уверена, что в любой ситуации смогу постоять за себя. Этот злополучный случай несколько поколебал мою уверенность.
Желая поскорее выехать из дорогого фешенебельного пансиона, я сняла комнату в доме за отелем Расселла. Домик был довольно убогий, я поселилась в нем на третьем этаже. Я перебралась туда в субботу днем и, оставив в комнате свой багаж, отправилась на очередную прогулку с Гарри. Хозяйка дала мне ключ, и после театра Гарри проводил меня до моей новой квартиры. Часы как раз пробили двенадцать, когда мы попрощались на пороге дома, и Гарри ушел. Я попыталась отпереть парадную дверь, но замок не поддавался. Я продолжала возиться с ключом, как вдруг чей-то голос произнес:
— Я вижу, у вас затруднения с замком. Позвольте я вам помогу.
— Ах, пожалуйста, — обрадовалась я и простодушно вручила ключ стоявшему рядом молодому человеку. Он положил его в карман и заявил:
— Я иду с вами.
— Да что вы! — ахнула я, испуганная выражением его лица и тусклым, вороватым блеском в глазах.
Чего я только не делала, чтобы заставить его вернуть ключ: взывала к его совести, говорила, что он выглядит немногим старше одного из моих братьев и что я не представляю, как можно вести себя так непорядочно.
Он захохотал в ответ и совершенно недвусмысленно объявил о своих намерениях. Тогда я пригрозила позвать полисмена.
— Только попробуй, — пригрозил он мне, — я скажу, что ты сама ко мне пристала, сама же тогда угодишь за решетку.
Я не вполне понимала, что значит «приставать», но мысль о неприятностях с полицией да еще сейчас, когда я только-только приехала в Лондон, повергла меня в ужас.
— Ты замужем? — спросил он.
Чувствуя, что это последняя надежда на избавление, я солгала:
