Театр Сары Бернар, в тот день битком набитый публикой, пришедшей посмотреть пьесу Ростана о сыне Наполеона, был похож на храм, изящный, раззолоченный храм, посвященный искусству Бернар. Стены фойе были увешаны портретами Сары почти в натуральную величину в ее наиболее прославленных ролях: Таис, самаритянки, Камиллы, Теодоры, леди Макбет, Орленка, Гамлета. Зал восторженно аплодировал в конце каждого акта. А когда занавес опустился в последний раз, все как один встали и запели Марсельезу.
Мы с мадемуазель Дрейфус ожидали Бернар в ее уборной. Она больше напоминала салон, чем уборную актрисы: длинная, роскошно обставленная комната, по креслам и диванам, словно подушки, разбросаны груды темно-фиолетовых фиалок, которые, увядая, наполняли воздух своим ароматом.
Бернар вошла, тяжело опираясь на руку старого serviteur[25], волоча по полу длинную пурпурную мантию. Мадемуазель сказала, что этот старик всегда сопровождает ее в театре; уже много лет он служит у Сары; обычно, когда после длинной сцены актриса буквально валилась с ног, он на руках относил ее в уборную.
Пока мадемуазель представляла меня и мы обе бормотали поздравления, Бернар выглядела измученной и ко всему безучастной. И только постепенно, словно выходя из транса, она осознала наше присутствие. В ее необычных зеленовато-желтых глазах под блеклым ореолом сухих волос цвета соломы мелькнул слабый интерес.
Я знала, что передо мной шестидесятилетняя женщина. Но глаза ее, даже в эту краткую минуту усталости, ее свободная поза, ее фигура в юношеском платье дышали напряженной энергией. При взгляде на нее вам никогда бы не пришла в голову мысль о старости, хотя лицо в сети тонких морщин было желтым, как старая слоновая кость; она была без грима, только контур губ обведен тускло-красной линией.
Я начала свою короткую речь.
— Австралия? — брови Бернар поднялись. — Ведь это так далеко. Море... ужасное море! Никогда мне не забыть то путешествие. И все-таки — прекрасная страна. У меня остались добрые воспоминания об Австралии.
Я не могу передать все своеобразие ее интонации, но она говорила что-то в этом роде, хотя, казалось, не была расположена к беседе.
Толпа друзей и поклонников хлынула в комнату. Вокруг нас раздавался гул приветствий. Я продолжала интервью, смущенно задавая вопросы и стараясь не путаться во временах и наклонениях.
— Какую роль мадам любит больше других?
— Каждая роль для меня любимая, пока я играю ее, — отвечала Бернар. — Я сама становлюсь на время тем, кого играю. Этим все сказано.
Мадемуазель пришла мне на выручку, и завязался непринужденный разговор о триумфах Бернар, об огромной ее работе над каждой ролью, о поисках достоверных деталей, спорах с авторами из-за толкования непонятных реплик, о пристальном внимании, которого требует от актрисы постановка пьесы на всех этапах.
— Да, это так, — сказала Бернар. — Я всегда была послушной рабой своего искусства. Рассудок и трудолюбие необходимы. Но их недостаточно, если нет главного — вот здесь!
Ее тонкая белая рука коснулась груди.
— Кто может объяснить, отчего стал артистом и откуда берется это увлечение своей работой?
Она откровенно томилась, ей надоел мой допрос и точно так же надоела толпа, окружавшая ее, трескотня комплиментов по поводу сегодняшнего спектакля, какие-то незнакомцы, представляемые ей и с официальной галантностью целующие руки, бесконечные свидетельства уважения и пулеметный обстрел восторженных взглядов. Однако не все взгляды были восторженными, в некоторых, как я заметила, сквозило любопытство, жалость и даже насмешка.
И никто не ощущал этого острее, чем сама Бернар, несмотря на свою роль королевы на дворцовом приеме. Среди множества дам в блестящих туалетах, мужчин в мундирах, принцев, герцогов и государственных деятелей, чьи имена я время от времени улавливала краем уха, когда их подводили к ней, Бернар держалась отчужденно, небрежно, с холодным достоинством.
И вдруг в одно мгновение лицо ее переменилось. Она словно помолодела на много лет, стала радостно оживленной, сияющей.
— Mon ami![26] — вскричала она. — Вы вернулись наконец!
Высокий, благородного вида мужчина, худощавый и загорелый, словно он долго жил в тропиках, шел к Бернар.
— Давний возлюбленный, с которым она долго не виделась, — шепнула мадемуазель.
Толпа тут же растаяла как по мановению волшебной палочки. Мы с мадемуазель Дрейфус удалились вместе со всеми.
Когда я приехала, прием на рю Гей-Люссак подходил к концу.
