Поллоу, как обнаружилось, стала чрезвычайно благочестива, и скептицизм крестницы ее очень расстроил. Зато муж ее, когда на следующий день повез меня на прогулку по живописным окрестностям усадьбы, несмотря на свой консерватизм, гораздо сочувственней воспринял мое критическое отношение к религиозным предрассудкам. С присущей ему утонченностью и прихотливой игрой ума он говорил о некоторых церковных порядках, вызывавших его неодобрение, и согласился, что разумному человеку трудно принять их без известных оговорок.
Когда мы проезжали поле, где в траве там и сям мелькали первоцветы, он заметил:
— Помнится, в детстве я видел, как неподалеку отсюда человека повесили за кражу овцы. Фермер, хозяин украденной овцы, хлестал его кнутом, даже когда тот уже болтался на виселице!
Эта картина жестокости, ворвавшаяся из недавнего прошлого в солнечный день, когда кругом лежали мирные зеленые поля и волнистые холмы, напомнила мне разговор с одним священником в мой первый приезд в Хантингдоншир.
То был пожилой холостяк, костлявый и какой-то неухоженный. Сисс пригласила его к обеду в честь моего приезда. Сидя за широким полированным столом, он с любопытством разглядывал меня.
— Так вы из Австралии? — осведомился он для начала.
— Да! — отвечала я с гордостью, которую чувствовала всегда, говоря о своей родине.
— А знаете, — продолжал он вполне добродушно, — у нас, в Англии, говорят: «Ковырни любого австралийца поглубже, и он окажется каторжником».
Ошеломленная, я не могла выговорить ни слова.
А он, хохотнув, продолжал:
— Мы считаем Австралию своей помойкой.
Тут ярость моя прорвалась наружу.
— Не мы превратили людей в каторжников, — с негодованием воскликнула я. — Это вы здесь, в Англии, жестокостью и бесчеловечным угнетением превращали людей в каторжников, а потом сплавляли их с глаз долой, за океан. Австралия, наоборот, сделала их людьми. К вашему сведению, гораздо больше свободных поселенцев, чем каторжников, по собственной воле покинули вашу страну, надеясь в Австралии найти лучшую жизнь, чем здесь.
Потом родственники просили извинения за пастора, но забыть его бестактную выходку я так и не могла.
Доктор Литтон, когда я рассказала ему об этом, воскликнул:
«Что за грубиян!»
Я возвратилась в Лондон, и вслед за мной прибыла корзина первоцветов, а потом и пара фазанов в память о моем коротком приезде в Сомерсетшир.
Когда я впервые увидела Рэчел, графиню Дадли, она показалась мне настоящей принцессой из средневековой легенды. В освещенной изнутри машине она ехала на прием в Букингемский дворец.
В туалете из белого атласа, под длинной кружевной вуалью, с высокой алмазной тиарой на голове, она не принадлежала к будничному миру, в котором жила я сама и тот невзрачный городской люд, что ожидал на улице ее машины. Когда позже я рассказала ей все это, она подарила мне фотографию, где была снята в том же сказочном одеянии, сказав со смехом:
— На самом деле я вовсе не такая!
В то время она слыла одной из очаровательнейших женщин Англии. Несколько месяцев спустя она произвела на свет двойню. И было объявлено, что лорд Дадли назначается на пост генерал-губернатора Австралии.
В их загородную резиденцию я отправилась с намерением взять у леди Дадли интервью для австралийских газет. День выдался ветреный, холодный, деревья у дороги стояли черные и оголенные, и по пути на постоялом дворе мне пришлось нанять закрытый экипаж, чтобы добраться до Уитли Корта.
В глубине парка, где на воле паслись лани, стоял на пригорке большой особняк с колоннами, охраняемый каменными львами, которые уже не первый век встречали своим устрашающим свирепым оскалом каждого, кто переступал порог знаменитого дома.
— Вы сюда надолго, мисс-мэм? — спросил старик возница.
— Нет, нет, — отвечала я живо, — минут на двадцать.
Но дело обернулось так, что я сама оказалась в положении интервьюируемой. Леди Дадли горела желанием узнать побольше об Австралии и немного побаивалась предстоящего переезда в далекую необжитую страну.
— А все-таки я люблю перемены, — сказала она. — И в этом отношении мне в жизни повезло. Перемены подстегивают мысль, дают простор энергии. Жить всегда в одной среде, изо дня в день, из года в год — такая скука! Чувствуешь себя точно белка, которая из вольного леса попала в железную клетку. Вечно перед тобой прутья решетки. На новых путях нам всегда открывается новая жизнь, как новая глава книги. Ирландия была для меня одной из глав, другой станет Австралия.
Леди Дадли выглядела такой хрупкой и изящной, просто не верилось, что перед тобой мать семерых детей. Она выросла в квакерской семье и отличалась простотой и редкостным обаянием. Она заставляла забыть, что это та самая блистательная дама, которая, промчавшись в автомобиле по серым тоскливым улицам огромного города, входила в дворцовую бальную залу или на парадный прием, точно аристократка-француженка давно минувших времен.
