Нарышкина с дочерью и свитой из Одессы отправилась в Крым. Герцог решил воспользоваться случаем и справить новоселье в своей еще недостроенной гурзуфской даче, которую окрестили «замком Ришельё».
Рошешуар в записках подчеркивает, что это здание просто поразило окрестных татар, которые уподобляли его дворцам бывших ханов. Вид его можно себе представить по более поздним запискам путешественников. С. А. Юрьевич в «Дорожных письмах» (1816) называет дом одноэтажным, на высоком цоколе; главный вход был со стороны западного фасада, на крыше располагались мансарда и бельведер. В. Б. Броневский писал в 1815 году: «…остановились мы у большого о двух этажах дома с бельведером. Хотя дом не совсем еще отстроен, но вблизи низких хижин кажется огромным и великолепным замком. Главным фасадом обращен он к горам; с другой стороны видно море. Мне показалось сначала, что лучше бы главный фасад обратить к морю, но, взошедши на балкон и взглянув на окрестности, я согласился, что хозяин прав». Широкая и высокая галерея с колоннами, окружавшая дом с трех сторон, и восемь окон в стене, противоположной фасаду, делали его легким, прозрачным, воздушным, наполняли звуками и отсветами моря. Сад с береговой стороны был еще совсем юный, изгородь вдоль берега — низенькая (она была сложена из камня и украшена прозрачными воротцами в турецком стиле). Однако «замок», казавшийся огромным, на самом деле имел всего четыре небольшие комнаты для житья, «в которых столько окон и дверей, что нет места, где кровать поставить», напишет побывавший там в 1820 году И. М. Муравьев-Апостол. «В этом состоит всё помещение, кроме большого кабинета над галереею, под чердаком, в который надобно с трудом пролезть по узкой лестнице». В подвальной части размещались службы.
Гости пробыли там пять дней, а потом поехали дальше: 22 сентября — Симферополь, затем Кафа, Керчь, Тамань… Оттуда царская фаворитка выехала обратно в Петербург, а Дюк — в Екатеринодар. Он не мог предполагать, что больше не вернется в Гурзуф…
«Вот уже почти два месяца, как я покинул Одессу, и всё это время путешествовал в очаровательном обществе, состоящем из госпожи Нарышкиной, самой красивой женщины Петербурга, и трех других любезных юных особ, которые ее сопровождали, — писал Арман госпоже де Монкальм из Екатеринодара 24 октября (5 ноября) 1811 года. — Мы расстались в среду в Тамани, и теперь мне предстоит поездка иного рода, в более многочисленной, но менее приятной компании. Через три или четыре дня я перейду Кубань с корпусом в 8 тысяч штыков, чтобы попытаться заставить покориться единственное черкесское племя, не пожелавшее это сделать после экспедиции, совершенной мною этой зимой, и захвата последней крепости, еще принадлежавшей туркам в сих краях. Поскольку мы ничего у них не просим, только сидеть спокойно, вероятно, мир с ними заключить будет нетрудно; и всё же они предпочитают дважды в год подвергаться разорению, чем отказаться от своего разбоя. Надеюсь, однако, на сей раз склонить их к оному, поскольку рассчитываю проявить столько же упорства, сколько они сами. Сия война не так опасна, как утомительна, поскольку приходится постоянно жить на бивуаке, будучи лишенным всяческих удобств».
В другом письме Армандине говорится, что черкесы, которые теперь приезжали в Анапу торговать, были поражены, увидев, что по улицам города спокойно прогуливаются такие красивые дамы. Можно себе представить, каких усилий стоило Ришельё обеспечить это спокойствие!
Александру он сообщал о том же в более деловом тоне, присущем его письмам государю, не забыв в очередной раз про главную мысль, о мире с Турцией, звучащую рефреном: «Я завершил поход в Черкесию, но не добился предполагаемого результата, заключавшегося в том, чтобы склонить сии народы к миру. Мы 19 дней стояли бивуаком в их горах, много сражались и нанесли им огромный ущерб, сожгли их поселения, их урожай и фураж. Ничто не смогло склонить этих одержимых к миру. Наконец, построив редут при входе в две их главные долины и оставив там 600 человек и 6 пушек, я перевел войска обратно через Кубань, считая дальнейшее пребывание среди них бесполезным. Не могу не воздать должное войскам, особенно генералу Рудзевичу, и 4 батальонам егерей, бывших со мною. Смею уверить Вас, Государь, что лучших не сыскать во всей Вашей армии. Теперь нет сомнений в том, что сия граница станет безопасна лишь по заключении мира с турками, которые подливают масла в огонь, снабжая этих людей артиллерией, оружием, деньгами и не давая им примириться с нами». (Турки натравляли черкесов на русских и контрабандой доставляли им оружие. Любой сребролюбивый чиновник, пишет Ланжерон, отпустил бы задействованных в этом промысле капитанов на все четыре стороны, но только не Дюк. Он был неумолим и своими решительными мерами чуть не вынудил турок закрыть проливы, хотя и очень дорожил морской торговлей.)
