Юный граф отсутствовал дома больше двух лет. Теперь это был уже не подросток, а вполне сформировавшийся молодой человек восемнадцати лет, внешне — просто копия деда. Как писал впоследствии Ланжерон, «в юности герцог де Ришельё был высокого роста, стройный, очень худой и слегка сутулый. В возрасте пятнадцати лет его лицо было очаровательно и осталось приятным до конца его жизни. Главным его украшением были большие чёрные глаза, полные огня, придававшие его физиономии одновременно одухотворённое и пикантное выражение. Он был смугл и имел чёрные курчавые волосы». Шарль де Линь прямо утверждает, что «он был восхитительно красив и совершенно кроток». Обладатель совершенно «южной» внешности — смуглый цвет лица, чёрные, слегка близорукие глаза, курчавые волосы, большой, но изящный нос с чувственными ноздрями, красивый изгиб губ, — Арман тем не менее был наделён совершенно «северным» темпераментом: был педантичен, щепетилен, серьёзен, застенчив и даже робок с женщинами. В кармане у него лежал медальон с портретом жены — миленькой девочки, которым он украдкой любовался, когда думал, что на него никто не смотрит. При мысли, что он скоро увидится с ней, у юноши начинало бешено колотиться сердце.
Вот, наконец, знакомая улица, ворота особняка, крыльцо подковой, слуги с поклоном распахивают перед ним двери, он входит, у парадной лестницы его встречают дед и отец, опирающийся на трость... Но кто это между ними? Какой-то уродец, коротконогая и носатая женщина с головой, вросшей в плечи, с горбами спереди и сзади... Её подтолкнули в спину, она неловко присела в реверансе... Ну что же вы встали как вкопанный? Подойдите и обнимите вашу жену!.. Жену?! Граф отпрянул и грохнулся навзничь без чувств. Его отнесли в его покои. Вечером он так и не спустился в гостиную, сказавшись больным. Написал письмо: ему никогда не найти в себе силы, чтобы жить с этим несчастным существом как муж и жена. Все уговоры действия не возымели: да, возможно, Аделаида Розалия умна и прекрасно образованна, пусть даже она обладает ангельским голосом и превосходным характером, он не сможет находиться с ней под одной крышей! Конечно, она не виновата в том, что в 14 лет у неё срослись позвонки и фигура страшно деформировалась, но и его тоже надо понять... Вопрос о разводе не поднимался. Из-за денег? Вряд ли. Арман был не так воспитан аббатом Лабданом; клятва, принесённая у алтаря, не была для него пустым звуком. Он обещал Господу заботиться об этой женщине в болезни и здравии и слово своё сдержит. Во всяком случае, мадемуазель де Рошешуар всю жизнь благоговейно любила мужа — «этого уникального человека» — и почитала за счастье называться его женой. Она жила по большей части в Куртее под Алансоном, в Нормандии, примерно в 48 лье (193 километрах) от Парижа. Виделись они редко, но Арман регулярно писал жене, сообщая ей самые важные новости и называя «дорогим другом»; их отношения были проникнуты взаимным уважением.
Однако пора уже было заняться делом. Граф де Шинон вращался при дворе, где его считали, по словам маркиза де Бомбеля, «не таким пустым местом, как его отец, и гораздо более честным человеком, чем дед»; однако карьера царедворца его не прельщала. Благодаря выслуге лет Арман уже получил чин капитана, хотя ещё и в глаза не видел «своего» полка. Его дед считал войну «самым прекрасным ремеслом в мире», но во Франции сейчас царил мир, если, конечно, не считать политических баталий.
Пытаясь осуществить экономические реформы, в частности ввести вместо подушной подати уравнительный подоходный налог, Людовик XVI созвал в конце февраля 1787 года ассамблею нотаблей (собрание назначавшихся королём представителей трёх сословий для обсуждения финансовых вопросов). Однако те отвергли одну за другой все реформы, и король малодушно «сдал» автора проекта, генерального контролёра финансов Шарля Калонна, который был вынужден подать в отставку. В мае министром финансов стал Этьен Ломени де Бриенн, архиепископ Тулузы и креатура королевы; нотабли предоставили ему заем в 67 миллионов ливров, необходимый, чтобы избежать банкротства (дефицит государственного бюджета грозил достигнуть 114 миллионов), однако потребовали созыва Генеральных штатов, из-за чего были распущены. Летом парижский парламент (высший судебный орган, который также регистрировал королевские эдикты) отказался утвердить гербовый сбор и тоже потребовал созыва Генеральных штатов. Парламент Бордо не утвердил эдикт о провинциальных ассамблеях и выборах муниципалитетов. Парижских парламентариев ночью выслали в Труа, а бордоских — в Либурн. Но тогда в Париже начались народные бунты в их поддержку. Ломени де Бриенн провёл переговоры, окончившиеся компромиссом: Генеральные штаты будут созваны, но на это нужны время и деньги. (В отличие от нотаблей депутаты Генеральных штатов были выборными представителями сословий; на их рассмотрение выносились самые важные государственные вопросы).
