В канун Рождества Ришельё, Паскье, Ленэ и Руа занялись составлением совершенно нового правительства из правоцентристов и правых. Теперь это уже была комедия абсурда: чем больше они говорили, тем меньше понимали друг друга. Через два дня Ришельё осознал, что толку из этого не выйдет, подал королю прошение о полной отставке и, получив его письменное согласие, упал в обморок с письмом в руке. Опамятовавшись, он сам просил Деказа (через Ленэ) войти в правительство, которое возглавит Жан Жозеф Дессоль (1767—1828) — бывший наполеоновский генерал, перешедший на сторону Бурбонов. (Дессоль пробудет на этом посту с 28 декабря 1818 года до ноября 1819-го и покинет его, заслужив прозвище «министр честный человек»). Дюк отдавал ему должное.
Нервное расстройство приковало Ришельё к постели на несколько дней. Тем временем новость о его отставке широко обсуждалась в обществе. «Он уходит в момент величайшего торжества, какого только может добиться государственный деятель», — великодушно писала «Минерва». Прочие были иного мнения, а Гизо открыто радовался уходу герцога, иначе «доктринёры», возможно, «никогда не заняли бы место, которое полагается им по праву».
Несмотря на пошатнувшееся здоровье, Ришельё испытал облегчение: он наконец-то вырвался на свободу. «Я не в ссоре с новыми министрами, я не глава оппозиции, и, чтобы избежать интриг, будоражащих страну, я уезжаю в южные провинции, где врачи приказывают мне жить до конца зимы. Это единственный способ не сойти помимо своей воли со стези умеренности и беспристрастности — единственной подходящей моему характеру», — писал он 4 января маркизу де Боннэ для передачи Фридриху Вильгельму. И успокаивал Александра I по поводу нового правительства: «Оно состоит из людей, без сомнения, достойных и благонамеренных». «Ваши преемники могут быть лучшими людьми на свете, но это не Вы, дражайший герцог», — возражал ему Нессельроде. В письме царя содержалась та же мысль, но выраженная не столь чётко.
По просьбе Дюка король издал ордонанс о наследовании титулов герцога де Ришельё и пэра Франции старшим сыном его сестры Симплиции Оде де Жюмилаком. Поскольку Арману предстояло освободить служебную квартиру, а своего угла у него не было (обе его сестры теперь жили в одном доме — особняке Конак на улице Университе — и постоянно грызлись между собой), Людовик XVIII через Деказа предложил ему должность главного ловчего вместо должности первого камергера: обязанностей никаких, зато 50 тысяч франков в год. Придворный интендант подыскал ему жилище в бывшем особняке Жубера де Вильмаре на Вандомской площади, где тогда жил маркиз де Ламезонфор, друг Ришельё.
Маркизу де Лалли-Толлендалю из палаты пэров и Бенжамену Делессеру из палаты депутатов этого показалось мало, и они потребовали для «освободителя национальной территории» достойной награды. Деказ был сначала удивлён, счёл эту инициативу «неловкой», но потом сам принялся её проталкивать. Ришельё, старавшийся, наоборот, чтобы его как можно скорее забыли, вежливо отказался: «Мне достаточно уважения моей страны, милости Короля и голоса собственной совести». Но было поздно: Дессоль превратил эту просьбу в законопроект о выделении из числа поместий, входящих в цивильный лист[74], майоратного имения, приносящего доход в 50 тысяч франков, и закреплении его за бывшим министром Ришельё, пэром Франции, с правом передачи племянникам вместе с этим титулом. 11 января 1819 года законопроект был представлен на рассмотрение палаты депутатов. Естественно, прения проходили бурно. В итоге закон о предоставлении Ришельё «пожизненной пенсии» приняли с перевесом в 29 голосов. Понятно, что главное заинтересованное лицо вовсе не обрадовалось, а, наоборот, рассердилось. Арман писал Оливье де Вераку, что простая устная благодарность, принятая под аплодисменты, доставила бы ему гораздо больше радости, чем «все деньги на свете», выданные со скрипом. Кстати, деньги эти, вопреки ожиданиям, он безвозмездно передал богадельням в Бордо.
Не дожидаясь окончания этого дела, он ещё 4 января уехал из Парижа вместе со своим верным адъютантом Стемпковским.
Тур, Бордо, Тулуза, Марсель, Тулон — таков был маршрут. Как только исчезли причины для нервного расстройства, самочувствие Ришельё сразу улучшилось. «Я совершенно здоров, — писал он Рошешуару 15 января. — Пью, ем, много сплю и, кстати, ничего другого не делаю». Не надо никуда мчаться, можно делать, что хочешь и когда хочешь — это ли не счастье? «За последние тридцать шесть лет я впервые путешествую ради собственного удовольствия», — писал он 2 февраля Оливье де Вераку, признаваясь, что чувствует себя, точно «школьник, сбежавший из коллежа».
