Тем временем Сен-Жерменское предместье, где в последние годы жили только старики, редко выходившие из дома, да молодые пары, понемногу стало оживать. Вернулся Оливье де Верак и поселился на улице Лилль у герцогини де Шаро. В марте приехал из Петербурга граф де Шуазель-Гуфье, сначала обласканный, а потом прогнанный Павлом I; теперь он пытался с помощью нового императора Александра вернуть себе свой особняк, в котором поселился Сийес[26]. Жизнь налаживалась. Открывались первые салоны, куда приходили обменяться новостями. Впрочем, спокойно ходить по улицам, не опасаясь за свою жизнь, уже было счастьем.
Однако воздухом свободы пока можно было дышать лишь в ограниченных дозах. 18 февраля во Французском театре состоялась премьера исторической драмы Александра Дюваля «Эдуард в Шотландии, или Ночь изгоя», посвящённой Карлу Эдуарду Стюарту, тщетно пытавшемуся вернуть себе английскую корону. (Двадцатью годами ранее во Флоренции юного графа де Шинона представили «доброму принцу Карлу»). Пьеса наделала много шуму; Ришельё отправился на её второе представление и находился в ложе Шуазеля, напротив ложи Первого консула, который также удостоил театр своим посещением. Когда Арман принялся бурно аплодировать после нескольких «роялистских» пассажей, Бонапарт пришёл в ярость. Пьеса была запрещена, её автор благоразумно предпочёл уехать в Петербург, а Ришельё на следующий же день получил приказ покинуть Париж в 24 часа, а Францию — в течение недели. Неожиданная помощь пришла со стороны... прессы: в газетных рецензиях утверждалось, что публика аплодировала в «трогательных» местах, получая удовольствие от хорошо написанной пьесы. Дело уладилось, герцогу разрешили вернуться в Париж.
Ришельё наперебой зазывали в гости: для дам он был героем приключенческого романа — «рыцарем Зелёного меча»[27], по выражению госпожи де Шатене. Арман появлялся на всех праздниках, в том числе у барона де Гранкура, «швейцарца по рождению, очень богатого, вращающегося в свете, немножко смешного, но всех любящего и дававшего блестящие ужины в самом блестящем обществе в самом роскошном доме»; ухаживал за дамами, общался с друзьями. Однако с женой он был откровенен и не скрывал тревоги, изглодавшей его сердце. Новый сенатус-консульт от 6 флореаля X года (25 апреля 1802-ш) предоставлял эмигрантам полную амнистию и позволял им вернуть себе имущество, конфискованное государством (но не купленное в качестве государственного), за исключением лесов и недвижимости, находившихся в общественном пользовании. Но для этого нужно было принести присягу республике и отказаться от чина генерал-лейтенанта, полученного в России.
Однако Арман вовсе не хотел служить Бонапарту и не желал ссориться с императором Александром, с которым состоял в доверительных отношениях, надеясь вернуться в Россию. Прошло пять месяцев с момента его возвращения, а он не предпринял никаких шагов. Уступив мольбам жены, он позволил ей отправиться в Мальмезон к Жозефине де Богарне, ставшей в 1796 году супругой Бонапарта, и рассказать о том, как нечестно с ним поступили, не сдержав обещания вычеркнуть из списков эмигрантов сразу по прибытии. Госпожа Бонапарт сильно удивилась и пообещала, что не позднее завтрашнего дня всё будет сделано. «Она тотчас позвонила и спросила, можно ли ей поговорить с Бонапартом; ей сказали, что он на совете. Она снова подтвердила мне своё обещание, и я уехала, весьма довольная своим посольством, — вспоминала потом госпожа де Ришельё. — Я вернулась и, торжествуя, отчиталась о нём господину де Ришельё, который был не так доверчив, как я; в самом деле, напрасно мы прождали на следующий день курьера, в прибытии коего нас уверили. Господин де Ришельё решился сделать последнюю попытку: не имея ни возможности, ни желания принять закон об амнистии, он написал весьма благородное письмо Бонапарту и передал его через генерала д’Илье. Оно осталось без ответа. Друзья господина де Ришельё не могли добиться его (ответа. —
Ни то ни другое не согласовалось с представлениями Ришельё о чести, поэтому он в очередной раз решился покинуть семью и отчизну, чтобы шпагой заслужить себе состояние. Это решение далось ему непросто: он понимал, что, уезжая, бросает жену и «дорогую матушку» практически без средств (обе сестры уже вышли замуж), однако те были готовы скорее умереть с голоду, чем «заставить погаснуть хоть один лучик его славы», написала его любящая супруга. 7 мая 1802 года Арман уехал в Вену, взяв с собой двадцатилетнего племянника жены Эрнеста д’Омона и своего кузена Шарля де Растиньяка.
Уже 27 июня Арман получил письмо от Александра I, который обращался к нему «мой дорогой герцог»:
«Вам известны мои чувства и уважение моё к Вам, и Вы можете судить по ним о том, как я буду доволен увидать Вас в Петербурге и знать, что Вы служите России, которой можете принести столько пользы».
