– Достаточно. – Я погладил ее по руке. – Больше не думайте об этом.
– Хорошо. Мы поговорим об этом после вашей выставки. Втроем. У меня прибавится сил… в голове прояснится… и вам, Эдгар, придется учесть мои слова. У вас есть дочери? Я вроде бы помню, что есть.
– Да, и они останутся на материке со своей матерью. В «Ритце». Все уже устроено.
Она улыбнулась, но уголки губ тут же опустились. Словно ее рот начал таять.
– Уложи меня, Уайрман. Я угодила в трясину… провела там сорок дней и сорок ночей… такие у меня ощущения… я так устала.
Он опустил изголовье кровати, и Энн-Мэри принесла на подносе стакан с каким-то лекарством. Но Элизабет не выпила ни капли: уже отключилась. Над ее головой сидела в кресле и вечно смотрела в окно самая одинокая девушка на свете, с лицом упрятанным за занавес волос, в одних только туфельках на босу ногу.
А вот ко мне сон в ту ночь долго не шел – сморил меня только после полуночи. Вода отошла, так что ракушки перестали шептаться. В отличие от голосов в моей голове.
«Другая Флорида, – шептала Мэри Айр. – Тогда была другая Флорида».
«Продайте их. Сколько бы их ни было,
«Это сокровище, папочка, – прошептал голос. – Ты сможешь достать его, если наденешь маску и трубку. Я могу показать, где его искать».
«Я нарисовала картину».
Поднялся я с зарей. Думал, что снова смогу заснуть, но не получилось. Заснул лишь после того, как принял таблетку оксиконтина, одну из считанных, которые оставались у меня, и позвонил в одно место. Проглотил таблетку, набрал номер «Скотто», услышал, понятное дело, голос автоответчика. В такое время в галерее никого и быть не могло. Люди искусства не жаворонки.
Я нажал 11, внутренний номер Дарио Наннуцци, и после звукового сигнала сказал: «Дарио, это Эдгар. Насчет цикла «Девочка и корабль» я передумал. Все-таки я хочу продать все эти картины. Условие лишь одно – они должны уйти разным людям, если возможно. Спасибо».
Я положил трубку и вернулся в постель. Полежал минут пятнадцать, наблюдая за лениво вращающимися лопастями потолочного вентилятора и слушая шепот ракушек. Таблетка действовала, но я не засыпал. И знал почему.
Точно знал почему.
Я снова поднялся, прослушал приветственную запись на автоответчике, вновь набрал внутренний номер Дарио. Его голос предложил оставить сообщение после звукового сигнала. «Кроме номера восемь, – добавил я. – Номер восемь по-прежнему НДП».
И
Не потому, что картина была гениальной, хотя именно так я и думал. И не потому, что, глядя на нее, я словно слушал историю, которую рассказывала самая черная часть моего сердца. Причина была в другом: я чувствовал, что-то сохранило мне жизнь, чтобы я нарисовал эту картину, и продать ее – все равно что отречься от моей жизни, забыть всю боль, которую мне пришлось выдержать ради нее.
Да, вот почему.
«Эта картина – моя, Дарио».
Я улегся в кровать и на этот раз уснул.
