В комнате вдруг стало очень тихо. Где-то тикали часы, но более я ничего не слышал. Уайрман мог бы что-то сказать, но молчал. Элизабет временно лишила его дара речи, невинный трюк, когда дело касалось этого hijo de madre[71].
– По вашему выбору, – повторила Элизабет. – Или, если вы действительно сильно задержались, Эдуард…
– Нет, – ответил я. – Нет, все нормально. Я никуда не тороплюсь.
Книга называлась просто «Хорошие стихи». Составил ее Гаррисон Кайллор, который, если бы баллотировался, возможно, стал бы губернатором в той части Америки, из которой я перебрался во Флориду. Я открыл книгу наобум и попал на стихотворение некоего Фрэнка О’Хары[72]. Короткое, то есть уже, по моему разумению, хорошее. Я начал читать вслух:
Вот тут со мной что-то произошло. Голос дрогнул, слова стали расплываться, будто слово «вода», слетевшее с губ, способствовало ее появлению в глазах.
– Извините. – Я вдруг осип. Уайрман озабоченно посмотрел на меня, но Элизабет Истлейк улыбалась мне. Словно очень хорошо меня понимала.
– Все нормально, Эдгар. Поэзия иногда действует на меня точно так же. Истинных чувств стыдиться не нужно. Мужчины не симулируют судорог.
– Не прикидываются страдальцами, – добавил я. Голос мой, похоже, принадлежал кому-то еще.
Она ослепительно улыбнулась.
– Этот человек знает Дикинсон, Уайрман!
– Похоже на то. – Уайрман пристально смотрел на меня.
– Вы закончите, Эдуард?
– Да, мэм.
Я закрыл книгу.
– Это все.
Элизабет кивнула.
– А какой был лучшим из ваших дней, Эдгар?
– Может, эти, – ответил я. – Я надеюсь. Она вновь кивнула.
– Тогда я тоже буду надеяться. Человеку разрешено надеяться. И вот что, Эдгар…
– Да, мэм?
– Я хочу быть для вас Элизабет. Становиться мэм в конце жизни – это не для меня. Мы понимаем друг друга?
Теперь кивнул я.
– Думаю, понимаем, Элизабет.
Она улыбнулась, и слезы, которые стояли в ее глазах, упали. Потекли по старым и испещренным морщинами щекам, но сами глаза оставались юными. Юными.
Десять минут спустя мы с Уайрманом вновь стояли у схода с мостков Palacio. Он оставил хозяйку дома с куском островного лаймового пирога, стаканом чая и пультом дистанционного управления. У меня в пакете лежали два уайрмановских сандвича с салатом и яйцом. Он сказал, что они испортятся, если я не возьму их с собой, и ему не пришлось долго меня уговаривать. В придачу я попросил у него две таблетки аспирина.
– Послушай, ты уж меня извини, – начал Уайрман. – Я собирался предупредить тебя об этом, честное слово.
– Расслабься, Уайрман.
Он кивнул, но по-прежнему не смотрел на меня. Не отрывал глаз от Залива.
– Я только хочу, чтобы ты знал – я ей ничего не обещал. Но она… впадает в детство. Ее предположения, как и у детей, основываются на том, что она хочет, а не на фактах.
– И она хочет, чтобы ей читали.
– Да.
– Поэзия на кассетах и компакт-дисках ее не устраивает?
– Нет. Она говорит, что разница между записанным стихотворением и прочитанным вживую такая же, как между грибами консервированными и свежими. – Он улыбнулся, но по-прежнему не смотрел на меня.
– Почему ты не читаешь ей, Уайрман?
– Потому что больше не могу, – ответил он, не отрывая глаз от воды.
– Больше не… почему?
Он задумался над моим вопросом, покачал головой.
– Не сегодня. Уайрман устал, мучачо, а ночью она проснется. Проснется и начнет спорить, ничего не соображая, в полной уверенности, что она в Лондоне или в Сен-Тропе. Я вижу признаки того, что так и будет.
– Как-нибудь скажешь мне?
– Да. – Он вдохнул носом. – Если ты можешь рассказать о себе, пожалуй, я могу ответить тем же, хотя меня это не радует. Ты уверен, что доберешься сам?
– Абсолютно, – ответил я, хотя бедро вибрировало от боли, как большой мотор.
– Я бы отвез тебя на гольф-каре, действительно отвез, но когда она в таком состоянии (по терминологии доктора Уайрмана – на пути от здравомыслия к слабоумию)… у нее может возникнуть желание помыть окна, или вытереть пыль с полок, или пойти без ходунков. – Вот тут он содрогнулся. Как бывает, если что-то начинается с преувеличения, а заканчивается чем-то вполне реальным.
– Все пытаются усадить меня в гольф-кар, – вставил я.
