— Мой отец обладал чутьем на людей. Он редко кого одаривал своей любовью, но никогда не ошибался. Слабость его заключалась лишь в неверном понимании ненависти: он думал, что тот, кто ненавидит Харконненов, не может его предать, — Пол посмотрел на мать. — Она знает об этом. Я передал ей слова отца о том, что он никогда в ней не сомневался.
Джессика почувствовала, что теряет контроль над собой, и закусила губу. Видя твердость Пола, она понимала, чего стоят ему эти слова. Ей хотелось подбежать к нему, спрятать его голову у себя на груди, чего она никогда не делала раньше. Но рука на ее горле перестала дрожать, и острие ножа на ее спине снова сделалось спокойным.
— Одна из самых ужасных минут в жизни ребенка, — продолжал Пол, — это та, когда он обнаруживает, что его отец и мать — существа из плоти и крови, любящие друг друга той любовью, которую ему не дано испытать. Это огромное потрясение в его жизни, когда, он вдруг осознает свое одиночество и раздвоенность. Но мгновения эти несут в себе свою правду, и от этого не отмахнешься. Я слышал моего отца, когда он говорил с моей матерью. Она не предательница. Гурни.
Джессика обрела наконец голос:
— Гурни, отпусти же меня. — В ее словах не было особой интонации, ничего, чтобы могло бы подействовать на волю Гурни, но руки его разжались. Она подошла к Полу и остановилась перед ним, не прикасаясь к нему.
— Пол, — сказала она. — Эта Вселенная дарит нам и другие откровения, Я вдруг поняла, как пользовалась тобой, чтобы направить тебя по избранному мною пути... пути, который я вынуждена была выбирать — если это только может служить извинением — из-за полученного мною воспитания. — Она судорожно вобрала в себя воздух и посмотрела сыну прямо в глаза. — Пол... теперь я хочу, чтобы ты сам выбрал дорогу к своему счастью. Твоя женщина — женщина пустыни, женись на ней, если ты этого желаешь. Сделай это и не смотри ни на кого и ни на что. Я тебя...
Увидев, что взгляд Пола устремился мимо нее, она обернулась.
Гурни стоял на том же самом месте, но нож его был вложен в ножны, а плащ на груди распахнут, обнажая гладкую серую ткань стилсьюта того типа, какие контрабандисты выменивают близ сьетчей.
— Вонзи свой нож сюда, в мою грудь, — пробормотал Гурни. — Я говорю: убей меня, и покончим с этим. Я обесчестил свое имя! Я предал своего герцога! Что ж, лучше всего...
— Замолчи!
Гурни непонимающе посмотрел на Пола.
— Застегни плащ и перестань строить из себя дурака! — оборвал его Пол. — Хватит с меня глупостей на сегодня.
— Говорю тебе, убей меня! — в гневе закричал Гурни.
— Ты знаешь меня достаточно хорошо, — сказал Пол. — Не считай меня круглым идиотом! Неужели я должен вот так, за здорово живешь, расправиться с человеком, который мне нужен?
Гурни посмотрел на Джессику и проговорил жалобно и умоляюще, что было ему совсем не свойственно:
— Тогда вы, моя госпожа, пожалуйста... убейте меня.
Джессика подошла к нему и положила руку ему на плечо.
— Гурни, почему ты считаешь, что Атридесы должны убивать тех, кого они любят? — мягким жестом она запахнула плащ у него на груди.
Гурни бессвязно бормотал:
— Но я...
— Ты думал, что защищаешь память герцога, — договорила она, — и я чту тебя за это.
— Моя госпожа, — прошептал Гурни. Он уронил голову на грудь, из-под его опущенных век катились слезы.
— Будем считать все, что случилось, минутным недоразумением, возникшим среди друзей, — в ее голосе Пол услышал успокаивающие интонации. — Все кончено, и мы должны быть рады тому, что оно никогда больше не повторится.
Гурни посмотрел на нее блестящими от слез глазами.
— Тот, прежний, Гурни Хэллек, которого я знала, с одинаковым искусством владел и ножом, и бализетом, — проговорила Джессика. — Его игра на бализете восхищала меня как ничья другая. Неужели Гурни Хэллек не помнит, как я часами с восторгом слушала его, когда он играл для меня? Бализет все еще у тебя, Гурни?
— У меня есть новый, — сказал Гурни. — Я взял его на Чузуке, ладный инструмент. Звучит, как настоящая Варота, хотя клейма на нем и нет. Я думаю, что он сделан учеником Вароты, который... — Он вдруг оборвал себя. — Что-то я разболтался не в меру, моя госпожа. Все это глупости...
— Это не глупости, Гурни, — возразил ему Пол.
Он подошел, встал рядом с матерью и посмотрел Гурни прямо в глаза.
— Не глупости, если это доставляет радость людям. Я очень хотел бы, чтобы ты сейчас сыграл для нас. С планом битвы можно и повременить. Мы все равно не начнем ее раньше завтрашнего дня.
— Я... я пойду возьму в коридоре свой бализет, — Гурни обошел их и скрылся за занавесями.
Пол положил руку на руку матери и почувствовал, что та дрожит.
— Все прошло, мама, — сказал он.
Не поворачивая головы, она взглянула на него уголком глаз:
— Прошло?
— Конечно, Гурни...
— Гурни? Ах, да... — она опустила глаза.
Занавеси разошлись, и вошел Гурни с бализетом. Избегая смотреть им в глаза, он принялся настраивать его. Драпировки на стенах глушили эхо, делая звучание инструмента мягким и интимным.
