– Добавим, что его жена была из Дочерей Гессера, ее убили Харконнены, – сказала Джессика.
– Так вот что с ней случилось! – воскликнул Хават.
– Разве ты не слыхал ненависть в его голосе, когда он упоминает имя Харконненов?
– У меня, знаете, плохой слух, – сказал Хават.
– Какие основания есть у тебя для столь жестокого обвинения?
Хават нахмурился:
– Моя госпожа ставит своего слугу в затруднительное положение. В первую очередь я верен герцогу.
– Именно поэтому я готова тебе многое простить, – сказала она.
– И снова я должен спросить, а что прощать?
– Пат? – произнесла она.
Он пожал плечами.
– Тогда отвлечемся на минутку, – сказала она. – Дункан Айдахо – великолепный воин, способности в области охраны и слежки которого так высоко ценятся, сегодня ночью перебрал чего-то, называемого «меланжевым пивом». Мне докладывали, что среди наших людей не он один был одурманен этим зельем. Верно ли это?
– Вам же докладывали, миледи.
– Докладывали. Тебе не кажется, что это слишком, Сафир?
– Моя госпожа говорит загадками.
– Воспользуйся же своими способностями ментата! – отрезала она. – Знаешь, в чем дело с Айдахо и прочими? Могу ответить четырьмя словами: у них нет дома.
Хават ткнул пальцем вниз:
– Арракис – вот их дом.
– Они не знают Арракиса! Каладан был их домом, но мы вырвали их с корнем. У них теперь нет дома. И они боятся, что герцог подведет их.
Он напрягся:
– Такие речи в устах кого-нибудь из них могли бы…
– Прекрати, Сафир. Пораженчество или предательство, если доктор ставит правильный диагноз? Я лишь хочу излечить эту болезнь.
– Эти вопросы герцог поручил мне.
– Но ты понимаешь, что я, естественно, заинтересована в знании хода болезни, – сказала она. – И, быть может, ты согласишься, что у меня есть определенные способности в этой области.
«Придется встряхнуть его, – размышляла она. – Ему нужна встряска, чтобы избавиться от рутины».
– Есть много толкований, что могут заинтересовать вас, – сказал Хават, пожимая плечами.
– Значит, он уже считает меня виновной?
– Конечно, нет, миледи. Но я, учитывая сложившуюся ситуацию, не могу позволить себе исключить любой шанс.
– Прямо здесь, в этом доме, ты проглядел угрозу жизни моего сына! – сказала она. – Чей, по-твоему, был этот шанс?
Его лицо потемнело:
– Я предложил герцогу свою отставку.
– А мне ты ее предлагал… или Полу?
Теперь он явно рассердился, гнев выдавали и частое дыхание, и раздутые ноздри, и прямой взгляд. Она увидела: на его виске забилась жилка.
– Я предан герцогу, – отчеканил он.
– Итак, предателя нет, – сказала она, – угроза исходит непонятно откуда. Быть может, она связана с бластерами. Они могут рискнуть и расположить вокруг дома несколько бластеров с часовыми механизмами, нацеленных на домашние силовые щиты. Возможно, они…
– А как потом доказывать, что взрыв не был атомным? – спросил он. – Нет, миледи. Настолько незаконными методами они не будут пользоваться. Радиация останется. Такую улику не спрячешь. Нет, они выполнят большинство принятых правил. Предатель – ничего другого не остается.
– Уверяешь, что ты предан герцогу, – усмехнулась она, – и губишь его, пытаясь спасти?
Он глубоко вздохнул:
– Если вы невиновны, я принесу самые униженные извинения.
– А теперь подумай, Сафир, – сказала она. – Человек лучше всего чувствует себя на своем собственном месте, каждый знает свое место среди прочих. Разрушь это место – погубишь человека. Среди всех нас, тех, кто любит герцога, мы с тобой, Сафир, обладаем реальной способностью уничтожить место другого. Разве не могла я, Сафир, нашептать ему свои подозрения ночью? Когда он наиболее чуток к моим словам? Или тебе надо объяснить подробнее?..
– Вы мне угрожаете? – огрызнулся он.
– Нет, просто указываю тебе, что нам наносят удар, зная наши взаимоотношения. Умный, дьявольски умный удар. И я предлагаю отвести этот удар, изменив наши с тобой отношения так, чтобы не осталось и щели, куда может войти лезвие врага.
– Вы обвиняете меня в нашептывании герцогу беспочвенных подозрений?
– Да, беспочвенных.
– И вы будете бороться собственным шепотом?
– Это твоя жизнь проходит среди шепота, Сафир, не моя.
– Значит, вы сомневаетесь в моих способностях?
Она вздохнула:
– Сафир! Я хочу, чтобы ты понял роль своих собственных эмоций во всем этом. Обычный человек – это просто животное, лишенное всякой логики. И предположение, что логику можно проецировать на все стороны жизни, – не всегда верно, но допустимо в меру полезности. Ты – воплощение логики, ты – ментат. И твои решения складываются в концепции, которые ты потом проецируешь вовне, всесторонне изучая и рассматривая их.
– Вы что, пытаетесь учить меня моей работе? – спросил он, не скрывая презрения.
– Все, что вне тебя, можно рассматривать с помощью твоих логических методов, – сказала она. – Но одна из главных черт человека заключается в том, что глубоко личные вопросы трудно выявить в той степени, чтобы их можно было анализировать логически. Так можно даже сломать человека, и он будет потом обвинять всех и вся, скрывая истинные причины.
