Апрель начался дождями, теплыми дождями, которые принес сирокко. Ветви деревьев отяжелели, семена в земле набухли. Однажды утром, когда все небо было затянуто тяжелыми грозовыми тучами, маркизу ди Шайян разбудило пение, сопровождаемое звуками лютни. Оно раздавалось со двора. Свет в окне помутнел от дождя; ветер доносил неразборчивые слова песни. Маркиза, однако, узнала этот голос и подбежала к окну. За залитыми дождем стеклами она увидела певца: на нем был черный плащ, белокурые волосы прилипли к вискам и шее, голубые глаза смотрели прямо на нее. Она прижала ладони к окну, припав к нему всем телом, как будто хотела пройти сквозь стекло, смешаться с дождем и полететь навстречу певцу. Должно быть, он увидел ее побледневшее лицо за оконным стеклом, потому что голос у него дрогнул и он замолчал, опустив лютню. Дождь усилился и скрыл за своей пеленой и женщину в окне, и певца, стоящего во дворе.
Маркиза спустилась и встретилась с ним в зале, он стоял там в мокром плаще, с прилипшими к лицу волосами.
– Я принес вам подарок, маркиза, – сказал он и распахнул плащ.
В руках у него была корзина черешни. Маркиза в изумлении взяла ее.
– Значит, в мире есть места, где уже поспела черешня?
– Есть места, донна, где на лозах уже завязались маленькие гроздья, где в садах цветет мальва, а на деревьях цветы сменились плодами.
Маркиза сняла с него мокрый плащ, дала сухую одежду и усадила возле камина. Она подала гостю кубок с вином и, греясь у огня, принялась расспрашивать его о тех местах, где уже поспела крупная и красная черешня, в то время как из водосточных труб в замке ди Шайян еще лилась талая вода.
– Я оставил савойские снега в начале весны, – начал трубадур, – в горах еще был лед. Однажды туманным утром я пустился в путь из замка Шамбери. Я отправился на поиски солнца. Я шел на юг, оборачиваясь время от времени, чтобы посмотреть на замок, где провел всю зиму. Я мысленно прощался с далекими башнями и пришпоривал коня, направляясь к голубому морю. Потом начался лес, который скрыл все от моих глаз; небо, горы и даже замок. Я долго ехал по нескончаемому лесу, еще заснеженному и оттого печальному. Я думал о голубом море, над которым светит солнце Прованса. Но, Бог мой, донна, где солнце, где море? Я шел, как слепец, в тумане через лес; в чащу спускалась беззвездная ночь. Случись мне найти нору, сеновал или шалаш, я улегся бы спать не хуже короля на роскошной постели, но мне не было укрытия, а в густом лесу было так темно, что я его не видел. Мой конь грустно брел, и нашим единственным укрытием в ту ночь служил мой плащ. Я уже совсем обессилел от голода, холода и страха, как вдруг почувствовал, что конь подо мной приободрился, ожил и припустил вперед. Я поднял голову и сквозь смеженные сном веки увидел среди голых ветвей неясное свечение – как будто бы заря несмело пробивалась сквозь тучи. Лес расступался, свет заметно побелел, и когда мой добрый конь вынес меня из леса, я обнаружил, что стою на открытом месте. Я увидел, как в белесом тумане восходит солнце, и услышал легкий шелест волн. Когда над озером Бурже рассеялся туман, красный солнечный диск, поднявшись, осветил снежные шапки гор и монастырь, белый и спокойный, по другую сторону озера. Мы направились туда, и нас встретили прочные заиндевевшие стены. Мы провели там один день и одну ночь, а потом пошли вниз по реке, что от Савойских гор спускается прямо к морю. Небо стало яснее, природа радовала взгляд; в воздухе витал аромат цветов. Я вдыхал этот теплый, горько-сладкий запах, не понимая, откуда он исходит. Потом вдруг я увидел их – миндальные деревья в белом цвету между башен Авиньона. Деревья, которые растут там, где благосклонное небо даже зимой знает солнце. В городе было полно цветов: нарциссов и длинных золотистых ирисов, пучками привязанных к стволам дубов, на которых не распустилась еще зеленая крона. Голубое море звало меня к югу, и я оставил Авиньон с его балами в честь наступления весны. И вот под копытами коня уже зеленеет Камарг. Его интенсивный цвет разбавляют фиолетовые цветы эрики и ароматные белые водяные лилии. Кобылы бродили по полям с тонконогими пугливыми жеребятами, дикие кони табунами проносились меж дубовых рощ и расцветающих кустов боярышника. Аисты в небе тянулись к северу.
Маркиза зачарованно слушала его и видела в голубых глазах трубадура и туманы Бурже, и башни Авиньона, и кобылиц Камарга, и цветущий миндаль.
– Внезапно, донна, я почувствовал, что земля под копытами лошади стала мягче. В поле появилась грязь: зеленые запруды среди холмов, золотящихся ирисами. Я чувствовал новые запахи – мягкий солоноватый запах земли смешивался со сладким запахом мимозы. Неожиданно оно открылось передо мной – голубое и спокойное, окутанное вечерним туманом, – я увидел его с вершины высокого холма.
– Расскажи мне о море, трубадур. Какое оно?
– Море – это кубок, в котором плещется небо, голубой горн, в котором плавятся прозрачные кристаллы. По нему проходит нескончаемая легкая дрожь, как будто его огромное тело постоянно ласкают.
– И там, трубадур, поспела эта черешня?
