Мистер Тоггс играл на пианино, и Дрейк иногда садился с ним рядом и давил какую-нибудь клавишу, но чаще, садясь рядом, он просто пел. И все аплодировали, а его щеки пылали – то ли от радостного волнения, то ли из-за употребленных тайком пива и виски. Как бы то ни было, но все эти смеющиеся лица и поющие голоса создавали такую чудесную атмосферу, что даже грязно-серый мир за окнами паба казался по-своему уютным и дружелюбным. И Дрейк начинал верить, что его жизнь прекрасна и удивительна, лучше просто не бывает; и пусть с ним не было отца на этом празднике, так ведь он и не загадывал его возвращение, когда находил серебряный трехпенсовик в своем куске рождественского пудинга. Вместо этого он загадывал, чтобы праздничный день длился вечно. Только он и мама. И этот бесконечный день.
Да, это были хорошие воспоминания.
Дрейк достал из бумажника старую фотографию. Его мама также была хорошим воспоминанием. Подвесив «волшебную лозу» над дверью сарая, он добавил к ней большую гроздь ягод остролиста и там же пристроил фото. Счастливого Рождества, мама.
Огонь угасал, и Дрейк подкинул в камин большое полено, а когда, распрямившись, заметил все то же пятно на стене, ему вдруг представилась русалка с музейного портрета – как она заботилась о своем муже, Уильяме Ладе, как обустраивала этот дом и в целом их жизнь. Он открыл чемодан, извлек оттуда и развернул коллаж мужского лица. Мягкая бумага расправилась легко. Дрейк приложил картинку к стене – и она точно вписалась в контуры светлого пятна над очагом. Он подержал над огнем свечу, а когда воск начал плавиться, капнул им на углы картинки с обратной стороны и прилепил свое творение на место прежнего портрета. Отошел назад, присмотрелся. Вышло очень даже неплохо. В лодочном сарае на неведомых берегах забытой реки этот коллаж смотрелся как на своем законном месте.
Кто это? – послышался голос Дивнии.
Дрейк вздрогнул и резко обернулся.
Ох, ты меня напугала!
Кто это? – повторила она.
Дрейк взглянул на картинку и в кои-то веки признался.
Это мой отец, сказал он.
То есть таким я когда-то вообразил своего отца, поспешил пояснить он. Глупо, правда? Мне было девять лет, и я постоянно задавал маме вопросы.
Лодочный сарай тихо поскрипывал.
Между прочим, у меня отцовские руки, сказал Дрейк и посмотрел вниз на свои пальцы. Знаешь, как я об этом догадался?
Скажи мне.
Просто они совсем не похожи на руки моей мамы, улыбнулся Дрейк.
И еще у тебя отцовские глаза, добавила старуха, глядя на его улыбку.
Он повернулся к портрету.
Похоже, ты права. У меня действительно его глаза.
В кафе было тепло и людно. Болтовня флиртующих парочек, звон чайных ложек о фарфор – все это создавало симфонию, какую ей крайне редко доводилось слышать. Но Дивния чувствовала себя комфортно, улыбаясь всем подряд и ни с кем не вступая в беседу. Ее шляпа с вынутой газетной подкладкой лежала на соседнем стуле у окна, за которым виднелся кафедральный собор Труро. Официантка принесла счет и выжидающе уставилась на старуху. Все головы повернулись в их сторону. Дивния положила рядом с сахарницей хрустящую однофунтовую купюру (
Спасибо, милочка, пирожные были просто чудо, сказала старуха. Передайте мою благодарность кондитеру.
Шум сливного бачка в туалете, ощущение горячей воды, текущей меж пальцев. Горячая вода при одном лишь повороте крана! Дрейк закрыл глаза, наслаждаясь роскошью подзабытых удобств. Он вытер руки полотенцем и пригладил бородку, смотрясь в тусклое зеркало. Открыл дверь в общий зал и замер на пороге. Впервые он увидел Дивнию такой, какой ее воспринимали все окружающие: тщедушная старуха в круглых очках со сломанной оправой, грязном желтом дождевике и мужской шляпе размера на два больше нужного. У него зачесались кулаки при виде их переглядываний и улыбочек, когда Дивния водружала на голову свою шляпу с газетным уплотнением. Дрейк решительно прошагал через зал и выдвинул стул, помогая ей подняться. Потом учтиво подал ей руку – она выглядела такой довольной и гордой.
Спасибо, мой мальчик, сказала Дивния.
