По окнам колотил дождь, мы читали пьесу, я старался вежливо все разъяснить – каждый момент. Серега занимался конкретно Танькой, сидел рядом, пояснял, как первокласснице, каждое слово.
– Ничего не понимаю, – сопротивляется актриса.
– Да потому что ты тупая, – срывается Сыч. – Вы там все в вашем муниципальном совсем с катушек посъезжали от своей звездности! Вот, – хлопает меня по плечу, – драматург. Вот, – кивает в сторону Сереги, – режиссер. Это их проблемы, они решили, что смысл есть, объяснили тебе, что с тебя требуется, – все. Больше тебе знать ничего не надо. Куда ты лезешь?
Танька выдерживает паузу, набирает воздуха – готовит себя к величайшему скандалу.
– Все сказал? – «Примадонна» берет разгон. – Да ты хоть понимаешь на кого свой рот открываешь?
Молния на миг освещает кабинет трезвости, закупоренный воздух накаляется. Все сейчас полетит в тартарары.
– Тише! – выкрикиваю я, чувствуя, как мои слова тонут во всеобщей брани.
– Ты не меня затыкай. – Танька откидывает листы в сторону. – Ты его заткни.
– А что, я неправ? – Сыч продолжает бунтовать.
– Ребята, – пытается влезть Петр. – Ребята, успокойтесь.
Потолок гремит, под светом ламп обостряются трещины далеких времен.
– Э, кукловод, молчи, тебя не спрашивали.
Молния за молнией. Танькины губы продолжают шевелиться. Скулы Сыча обнажают жилистый надрыв… Сумрачный угол вырисовывается фосфорными очертаниями Петра.
– Ребята… – повторяет он раз за разом.
– Тихо! – взрывается Серега, следом гремит гром.
– Тихо! Да успокойтесь же вы!
Собрать актеров с разных театров вместе оказалось, все равно что смешать водород с хлором.
– Это вы там, – Танька привстает, – в своем областном зажрались, ни спектаклей нормальных, ни людей. Непонятно только, за что вам деньги платят.
– Деньги, – хохочет Сыч.
– Нам бы ваш бюджет.
– Да на хрен вам наш бюджет, у вас никакой фантазии. Только свои танцульки да комедюльки ставить и можете! Вас критик энурезный похвалит, вы и рады, себя чуть ли не Элиной Быстрицкой провозглашаете. Вот вам, – Сыч показывает на фотки «трезвенников», – только с ними и конкурировать.
– А вам инвалидов по пригласительным развлекать, все равно к вам больше никто не ходит.
Сейчас затрещавший по швам новоиспеченный театр бомбанет, разнесет ДК в пух и прах. Да что там ДК… Город. Поднятое под небеса пламя узрят театры мира другого и пристыдятся спокойствия своего, позавидуют темпераменту нашему провинциальному, что спичечным коробком всю планету озарить может.
– Все! – срываюсь я и распахиваю окно.
Свежая, только сорвавшаяся с небес вода вливается в кабинет. Ветер сметает со стола листы, срывает со стен грамоты и фотографии… Счастливые лица и бумажные заслуги осенней листвой слетают в темноту.
– Давайте текст читать уже, – подхватывает Серега.
Отдаляющийся гром шумит уже далеко за городом. Лица актеров напряжены – непробиваемы и враждебны. Продолжать репетицию смысла нет.
Все разошлись на репетиции по своим театрам. Мы с Серегой остались одни. Закрыли кабинет, отдали вахтерше ключи. Спустились к художникам в подвал – дверь оказалась закрыта. Вернулись на вахту, спросили.
– Не видели ли их?
– Да они на обеде, – сонно отвечает вахтерша, разгадывая сканворд. Фойе по-прежнему пахнет кофе и валерьянкой, пространство кажется недвижимо.
– И давно? – интересуется Серега.
– Да уже с час.
Мы остаемся ждать. Глядим на развешанные по всем коридорам фотографии – со Дня города, со Дня молодежи, с Первого мая, со дня школьника, со дня туриста… Бесконечное множество дней. Шмели, мухи, цыгане, музыканты, певцы, танцоры, дети с бантами… У расписания множества кружков висят памятки с красными словами «внимание». Читаю одну из них:
«Если вы стали жертвой изнасилования, ни в коем случае нельзя до прихода полиции смывать с себя следы грубости и особенно – сперму маньяка…»
Как ни странно, рядом висит афиша детского ансамбля «Букашки».
Мы изучили все, что можно было, художники не шли, настроение портилось.
– Да где они есть? – кипятится Серега.
– Да пес их знает, – отвечаю я… Больше переживаю за другое – как помирить и объединить этих актеров? Как?
Походили еще, покурили, что делать?
Решил заглянуть к директору.
– Он на обеде, – с ходу отвечает мне пасмурная секретарша.
– А когда будет?
– Позвони и спроси. Я почем знаю.
– Но ведь уже часа три, – возмутился я. Секретарша подняла на меня глаза.
– Молодой человек, что вы от меня хотите?
– От вас? Ничего.
– Ну тогда не мешайте мне работать…
Душный мир ДК оставался недвижим. Лишь из музыкальной студии на первом этаже высокий и рыжий мужик изредка выходил покурить, не спеша поднимал на нас свои увеличенные стеклом очков глаза и скрывался из виду. Хлопала дверь, мужик возвращался и с ленивым любопытством заново рассматривал нас, словно уже успел позабыть и видел впервые. Потом, ступая по коридору, косясь на фотографии, афиши и расписания кружков, тихо комментировал:
– Ох, блядь, ебанись…
Словно он только понял, куда его угораздило прийти.
– Да где они все есть? – не выдержал Серега. – У нас же дел море, нам все нужны.
– Азим Газизович, наверное, после обеда на совещание поехал.
