– Первое мая, Девятое мая, День защиты детей, – вздыхает Лидия Сергеевна.
– Нам нужна ваша помощь.
– Мы знаем, Азим Газизович нам сказал уже… Ну что, Кать, поможем ребятам?
– Поможем. – Девушка встает, разминает хрупкие плечи. Очень даже и ничего эта Катя, если бы не эта зеленая прядь…
– Я пьесу прочитала, – пожилая художница откладывает костюм конфеты в сторону. – Там такой сюрреализм.
– Верно, – включается Серега.
– У меня пара идей появилась. Да, Кать?
Катя молчит и допивает кофе.
– Каких? – интересуюсь я.
– У нас декорации с детского спектакля «Посвящение в пешеходы» остались, можно их использовать. Да, Кать?
Катя бросает стаканчик в офисную урну.
Серега встревоженно чешет косматую голову.
Нас отводят в «карман» – хранилище всех декораций ДК… Проходим за кулисами. На сцене в это время идет репетиция. Маленькие школьницы трясутся у микрофонов, дребезжащим голосом по очереди, каждый по строчке, читают стих.
– Ближе к микрофону! – взрывается по правое плечо.
Мы тут же приседаем – инстинкт самосохранения. Пепеляще осколочная волна, вздымая на затылке волосы, проносится над головой.
Алевтина Васильевна огненными губами воспламеняет сумрак зала. Удушливая копоть словно рой черно-черных насекомых надвигается из-за ее спины.
Все застывают, только одна девочка, словно переступает через растяжку на минном поле, пододвигается к стойке.
– Ты понимаешь, что читаешь? Понимаешь? – худрук и главный режиссер ДК забирается на авансцену.
Юные артистки расступаются. Карательница всей своей мощной фактурой надвигается на выбранную жертву… Красное пятно света над локтем Алевтины Васильевны напоминает повязку.
– Ты понимаешь, что читаешь? Понимаешь?
Кажется, что девочка сейчас свалится в обморок – она бледна, нижняя губа дрожит.
– Ничего ты не понимаешь. А стих про Победу! Про большую Победу нашу. Что ты своей башкой киваешь? Ты хоть знаешь, что такое Бухенвальд?
– Нет, – изрекает девочка, возможно, что это ее последнее слово при жизни.
– Не знаешь, – закатывается смехом Алевтина Васильевна. Ее руки трясутся в праведном гневе, а вместе с ними и вся сцена. – Вот поэтому и блеешь, как овца. Там детей жгли, вот такую, как ты, жгли, такую, как она. – Она тычет ярко-когтистым пальцем в сторону случайной школьницы. – Таких, как вы!
Из неведомых закромов кулис веет горелым мясом.
– Вот были бы вы там – вас бы первым делом сожгли. Завел бы дядя фашист тебя в крематорий, дверку закрыл бы, и все – блеяла бы ты уже обугленная. Да? И никто бы о тебе не вспомнил. Прах с грязью да с говном перемешали бы и все. Что ты молчишь? Да?
– Да, – вырывается у девочки.
– И не стояла бы ты здесь передо мной, нервы бы мне не трепала. – Алевтина Васильевна извергает словесную лаву, градус темперамента зашкаливает – вот-вот и будет точка кипения. – А ты стоишь… Стоишь и блеешь! А надо рассказывать стих громко, отчетливо, понимаешь? Хотя, что ты там понимаешь башкой своей овечьей. Даже кричи во весь голос, все лучше, чем твое блеянье… Или ты, может, Родину свою не любишь? – Режиссерша ДК внезапно затихает, хитро насупив брови. – Не любишь?
– Люблю. – По лицу девочки катятся слезы.
– Может, ты подвиг дедов и прадедов своих, ду… – Режиссерша хочет сказать «дура», но останавливается. – Не чтишь?
– Чту. – Маленькая грешница уже готова к покаянию за все… За всю свою распутную жизнь… Глаза ее чисты и просят прощения.
– Вот любишь если, чтишь если, то тогда кричи, надрывайся! Чтобы стыдно за тебя не было! Чтобы гордость за наш народ у людей была! Чтобы видели люди, как Родиной гордиться надо.
– Валим отсюда. – Серега шутливо прячется за боковой кулисой.
– Не пугайтесь. – Лидия Сергеевна снимает амбарный замок. – Это она ко Дню Победы репетирует – театрализованное выступление делает.
Отодвигается створка мощной и стальной двери, такую бы в Средневековье на вход в крепость, ни один захватчик бы не пробил.
Тусклый свет сменяется ярким.
– Это пиздец, – первое, что говорит Серега.
На нас наваливаются фанерные руины давно прошедших праздников и утренников. Картонные огрызки деревьев, обломки досок, потускневшие стенды, щиты, лестницы и заваленный рухлядью огромный плакат с торчащей залысиной какого-то депутата.
– Где-то тут были. – Лидия Сергеевна невозмутима.
До «где-то тут» мы разбирали полдня весь хлам, потрепанные декорации выносили на сцену, раскладывали, рассортировывали.
– Не так я представлял работу директора, – нахватавшись заноз и вспотевший, как черт, хриплю я, когда приставляю к стене макет избушки.
– А думаешь, работу худрука я так представлял? – сипит Серега, выволакивая на сцену скрученный транспарант.
Появляется Алевтина, следом, как верные стражи, три женщины. Стальной блеск глаз, тройные подбородки, укороченные юбки.
