Больше я решил с нею не спорить — раздражать человека, который будет втыкать иголку в Эдика, было бы неблагоразумно. Что же касается неучтенных факторов — я был уверен, для нашего случая в ее исследовании не найдется нужной категории, чтобы поставить рядом галочку.
Перед первой инъекцией Эдик не терпящим возражений тоном приказал мне выйти из комнаты. Что же, следовало ожидать, что он не захочет показать передо мной свою слабость.
Когда я вернулся, то от его самоуверенности не осталось и следа. Бледный, с искусанными губами, он испуганно вцепился в мою руку.
Анна с деловым видом складывала инструменты в сумку.
— Что, каждый следующий раз будет все больнее? — спросил Эдик.
— Нет, не больнее, дольше. Кстати, хочешь совет? Не пытайся сдерживаться. Кричи, ругайся, плачь. Не держи боль в себе, будет легче. Если окажется, что у тебя низкий болевой порог, то считай, повезло — где-то в середине курса начнешь терять сознание. До завтра. Осталось еще девять раз.
Эдик посмотрел на меня и, прежде чем я успел что-то сказать, покачал головой.
— Не спрашивай. Пойдем лучше погуляем.
Мы гуляли почти два часа и даже опоздали к обеду — удивительно, но Федор, который обычно готов был нас живьем съесть за малейшее нарушение режима, в этот раз не сказал ни слова.
На прогулке мы разговаривали на самые разные темы, точнее, говорил я, а Эдик лишь вставлял короткие реплики, когда я замолкал. Вскоре я понял, что ему нужен какой-то «белый шум» для фона и понес все подряд, что приходило в голову, лишь бы его отвлечь.
О самом главном я так и не решился заговорить — впрочем, его «не спрашивай» мне было вполне достаточно, чтобы понять все без лишних слов. Эдику было больно и страшно. И я не собирался позволять ему и дальше мучиться в одиночку.
Хорошо, что я сообразил договориться с Анной об утренних визитах — целый день ожидания был бы для Эдика непосильным напряжением.
Анна явилась точно в назначенное время, за что я был ей особенно благодарен — мы оба слишком нервничали, чтобы спокойно перенести даже несколько лишних минут ожидания. Вслед за ней в комнату вошел босс — вот уж кого я не чаял увидеть в такое время.
— Привет, пап, — как ни в чем не бывало поздоровался Эдик. — Мы еще не закончили, зайди попозже.
— Я никуда не уйду, — твердо ответил тот.
— Не стоит смотреть на это, — непривычно мягким голосом сказал Эдик, — тебя это расстроит.
— Ты не можешь быть один в такой момент.
Ну почему же единственный человек в этом доме, который все правильно понимает, готов меня сожрать с потрохами!..
— Андрей останется со мной, — вдруг заявил Эдик. — От него больше пользы, он почти что врач. Как ты говоришь: каждый должен заниматься своим делом. Так что иди, рули бизнесом, сделай еще немного денег, они нам пригодятся.
Я не верил своим ушам — Эдик разговаривал с отцом так, как будто ему предстояла не болезненная процедура, а прогулка по парку.
— Помнишь, мы собирались в круиз вокруг света? — продолжил он.
— Конечно, помню.
— Вот вылечусь и поедем. Иди, у нас все под контролем.
Евгений Петрович нерешительно посмотрел на меня, и я кивнул, демонстрируя уверенность, которую совсем не чувствовал.
— У него больное сердце, — пояснил Эдик, когда отец вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. — Лучше ему не видеть, как все это происходит. И тебе тоже, Андрей, так что можешь быть свободен.
— Да пошел ты, — решительно сказал я, — нечего тут командовать. Вместе так вместе, начинай понемногу привыкать.
— Возьми его за руку, — посоветовала Анна, набирая в шприц лекарство.
Эдик даже не вздрогнул, когда тонкая игла вошла в вену — эта была не та боль, которой он боялся. Шприц медленно наполнился кровью, Анна плавно нажала на поршень, и лекарство начало свое путешествие по кровеносным сосудам.
Эдик стиснул мои пальцы и откинул голову назад. На висках выступила испарина, из зажмуренных глаз текли слезы. Тело свело мучительной судорогой — оно как будто протестовало против вторгшейся в него чужеродной субстанции.
Мне не раз приходилось видеть людей, испытывавших сильную боль, но в такие моменты не до переживаний, нужно чем-то помочь, а если это невозможно, то хотя бы облегчить их страдания.
Но сейчас эта дрянь в крови Эдика на моих глазах убивала его, а я ничего не мог сделать.
Не выдержав, я отвел взгляд и сосредоточился на циферблате часов — Эдик говорил, что боль длится всего минуту, значит, когда стрелка часов обойдет полный круг, все кончится, кончится, кончится… Но стрелка, как нарочно, еле ползла, белое пятно циферблата расплывалось перед глазами…
— Эй, — Анна бесцеремонно тряхнула меня за плечо, — очнись и займись своим пациентом. Если ты будешь каждый раз впадать в такое состояние, то лучше оставайся за дверью.
Я мысленно послал ее по известному адресу и наконец-то решился взглянуть на Эдика. Кажется, все закончилось: он задышал ровнее и медленно открыл глаза.
— Ты как? — поинтересовалась Анна, проверяя его пульс.
— Спасибо, было очень больно, — мрачно ответил Эдик. — Скажите, а можно ввести остальное сразу — через капельницу, например? Чтобы один раз подольше помучиться и все? Я согласен.