Через пять лет после рождения дочери, месье и мадам Кевар решились произвести на свет еще одного ребенка. Начало новой жизни было успешно заложено, но, как оказалось, это было начало не жизни, а смерти. Мадам Кевар, совсем еще молодая и, казалось бы, полная сил, покинула этот мир на третьем месяце беременности. Горе месье Кевара было так сильно, что, наверное, свело бы его с ума, если бы не Лали. Несмотря на свой юный возраст, девочка отлично сознавала все происходящее. Она знала, у нее больше не будет ни сестрички, ни братика, ни мамы. Но дух ее был крепок и Лали не сломила эта утрата. Единственное, чего боялась девочка – потерять еще и отца. Поэтому твердо решила сделать для его спасения все, что она могла сделать в свои пять с небольшим лет. Прежде всего, Лали стала чаще обнимать его и напоминать, что он – все, что у нее осталось, а она – все, что осталось у него. Конечно же, месье Кевар и так это понимал, но из крохотных розовых уст дочери слова звучали как-то по-особенному и как-то сильнее врезались в сердце. И он вознамерился посвятить всего себя и все свое время Лали. Он хотел видеть в ней продолжение его жены, хотел, чтобы она выросла ее новой версией. Вот только этого никак не могло произойти – с момента своего рождения Лали была похожа исключительно на своего отца: такие же красновато-рыжие волосы, высокий лоб, полные губы, золотисто-медовые глаза и молочно-белая кожа. Ничего общего с мадам Кевар, на безукоризненно-пропорциональном лице которой, обрамленном каштановыми волосами, живым космическим огнем горели чистейшие голубые глаза.
Со временем месье Кевар, не без ужаса, начал узнавать себя еще и в характере дочери. Периоды абсолютной прилежности и усидчивости неожиданно сменялись всплесками восстания против всех установленных правил и эксцентричными выходками, после чего снова наступал этап затишья, только депрессивного такого затишья. Месье Кевар очень хорошо помнил, что с раннего детства был точно таким же. Уравновешенным, ответственным и благонадежным человеком он стал только после встречи со своей женой. Не после первой же, конечно, встречи, но после длительного благотворного воздействия ее светлой натуры на него, вечно бегущего от собственных демонов.
– Кто бы мог подумать, что демоны передаются по наследству, – сказал он дочери, когда после двухнедельного побега в ее тринадцать лет, она силой была водворена обратно, в семейное гнездо.
– Ты мог подумать, папочка, – тут же нашлась с ответом она, – это ведь твои демоны.
Он был удивлен, потому как после рождения дочери они уже никак не проявлялись в нем, и она видела отца только с лучшей его стороны. Но, видимо, его демоны попросту переселились в нее, при этом, не забыв рассказать ей, кто они и откуда.
Уже с семи лет Лали начала быть просто несносным ребенком: отказывалась выполнять домашние задания, хотя при этом в школу ходить любила, выкидывала всякие фокусы гувернанткам, отчего приходилось менять их чуть ли не каждый месяц, резала платья, если они вдруг переставали ей нравиться (только новые, еще ни разу не одетые, могли миновать такой участи), а фарфоровых кукол с диким упоением разбивала о стены. Когда одна из гувернанток, специально приглашенная из США парижским агентством, заявила, что девочку стоит сводить к психологу, и, возможно, не помешает давать ей успокоительное, месье Кевар сам разорвал контракт у нее перед носом.
– Только американцы могут видеть в любой детской активности, которая не вписывается в рамки «школа-телевизор-компьютерные-игры» повод приписывать транквилизаторы! – гневно заявил он дипломированной специалистке по воспитанию и обучению детей.
На что женщина гордо ответила, надменно запрокинув голову:
– Рада больше у вас не работать.
После этого агентство, поставлявшее новых «жертв» для его дочери отказалось с ним сотрудничать. Но месье Кевар ни чуть не жалел о своем поступке и в кресло психолога сажать дочь не собирался. Даже когда в тринадцать она сбежала с одноклассником-фотографом, чтобы стать моделью, он не сделал из этого трагедии. Лали оставила записку с кратким объяснением, что и почему собралась делать. Ответом на вопрос «почему?» было следующее:
«Дорогой папа, ты ведь знаешь, что школьные науки никогда меня не интересовали. Я исполняю все эти лишенные смысла и практической ценности задания только чтобы не огорчать тебя. Но, родной мой, я живу так уже слишком долго, поэтому позволь мне вдохнуть немного свободы и заняться тем, о чем я всегда мечтала».
