Отучила его пить и курить, прекратила походы на футбол, запретила раз в неделю играть в стрелки с сотрудниками. Хоть он был толстый и бесформенный, втискивала его в слишком узкие парижские костюмы, настаивала, чтобы он делал небрежную прическу, постаралась убрать из дому его мать и запретила возиться с огромным макетом железной дороги, считая это детским пристрастием. Словом, сделала из него марионетку. Но он все еще любил ее и желал, чтобы она вернулась. Прекрасно видя все противоречия, он никогда не мог набраться сил заново устроить жизнь. Налет на банк и время, прошедшее после него, все-таки его изменили. Теперь все должно измениться к лучшему.
— Шеффи слушает.
— Доброе утро, дядя Джон, это Ханс Иоахим…
— А, как дела?
— Спасибо, нормально, а у тебя?
— И у меня тоже.
— Мы сегодня увидимся? Ты зайдешь ко мне в контору?
— Ну конечно. У тебя ничего не изменилось?
— Нет-нет! — Томашевский старался говорить самым просительным тоном. — Я хотел только попросить тебя, если можно, принести деньги наличными — сорок банкнот по тысяче марок, если можно… — Ну наконец-то он с этим справился.
— Почему это?
— Мне сегодня нужно уплатить долги, и… — Томашевский невольно затаил дыхание; сердце его бешено колотилось. Если старик не принесет деньги, весь план пойдет прахом. И добыча не поможет. Ведь ему нужно как-то объяснить ведущим сотрудникам фирмы, откуда взялись деньги, а без помощи Джона это не сделать. Если дядюшка заявится с чеком, все пропало. Причем должен он прийти с папкой, достаточно большой для того, чтобы в нее вместилось сто тридцать тысяч марок. Да, конечно, лучше бы он принес деньги наличными. У бухгалтера Паннике и так собачий нюх.
— Не могу же я разгуливать по городу с сорока тысячами в кармане, — недовольно заметил Шеффи.
Томашевский сразу вспотел.
— Постарайся понять, — поднажал он, — если дашь мне чек, его придется предъявить в банк. А уже нет банка, которому я не был бы должен. — Это было неправдой, но неплохим аргументом. — Кроме того, мы в Берлине, а не в… — Он едва не сказал, что не в Чикаго, но проглотил последнее слово, чтобы не задеть чувствительного новоамериканца.
— Ну ладно, — буркнул наконец Шеффи. — Если ты так настаиваешь… Тогда до встречи!
— До встречи! И спасибо тебе! Я уже жду. Пока! — Томашевский с огромным облегчением бросил трубку. Ну вот, кажется, все получается. Он даже присвистнул, охваченный чувством, что сможет теперь все на свете.
Умылся, прошелся по щекам электробритвой, оделся и позавтракал. Принявшись за яйцо, подумал, что утренние газеты уже должны прийти. Встав, пересек запущенный палисадник. Когда-то, во времена Сузанны, он был идеально ухоженным, соседи до сих пор вспоминали о вечеринках, которые она здесь устраивала.
Дрожа от возбуждения, он вытащил сложенную газету из ящика и развернул ее на странице городских новостей. Быстро пробежал глазами репортаж о налете на банк — о своем налете! Его даже удивило, что нигде не нашел своего имени, — это казалось нелогичным, какой-то ошибкой.
Фойерхана, слава Богу, еще не опознали… Но, собственно, это ничего не меняло; даже знай они, кто похищенный, немало придется повозиться. Уже лет десять они не встречались… И банковский кассир еще жив. Хотя и пишут, что он в смертельной опасности, но… Ну как-нибудь выживет. Обязательно выживет — иначе и быть не может. Томашевский даже не допускал, что станет убийцей, он, такой чувствительный и тихий человек. Господь свидетель, тогда с Йен-сом была не его вина… Бессмысленно полистав газету, он остановился, наткнувшись на собственное объявление.
Современные берлинцы высоко ценят мебель фирмы ГТ. Рациональная конструкция, выгодные закупки по оптовым ценам и точный расчет позволяют предложить вам товар по необычайно низким ценам. Например, удобный, всегда модный трехстворчатый резной шкаф в старонемецком стиле стоит всего 1099 марок. А потому: МЕБЕЛЬ ОТ ГТ? ПРЕКРАСНАЯ ИДЕЯ!
Взгляд его вновь остановился на фотографии, запечатлевшей филиал банка в окружении густой толпы. И тут он вспомнил про свои чертежи. Вскочил, кинулся в кабинет, вытащил из письменного стола серо-зеленую папку. И замер. Уже многие годы он клал папку в ящик замком назад. Теперь же замок сразу бросился ему в глаза. Кто-то копался в письменном столе? Он подергал блестящий хромированный замок — слава богу, папка все еще заперта. Открыв замок, извлек оба чертежа места преступления. Он понемногу начал успокаиваться. Наверное, в нервном напряжении перед налетом проложил папку не той стороной. Вполне понятно.
Теперь он пошел в ванную, поджег оба листка от зажигалки, а пепел смыл душем.
Потом еще раз причесался, капнул на рубашку одеколоном и поехал в свой офис на Фридрихштрассе.
