идти мимо, магазина, Одному ему с этой массой было не справиться, и мы с
Мандарином вернулись и тоже кричали. Занятие малоприятное.
А Грач как обалдел. То ли застоялся, то ля власть так его опьянила —
вещает на всю округу. Нас, конечно, тоже ругают последними словами. А
Грач тем, кто потише, кто спокойно спрашивает, почему новый порядок,
доверительно сообщает, что в магазин завезли импортные кофты и поэтому
стеречь приказано особенно строго. Самым покладистым он шепчет, что
записывать на кофты будет он лично в шесть часов утра.
— А ну отходи! —для конспирации он тотчас переходит на крик. —
Часовой есть личность неприкосновенна я, а также знамя и хоругвь!
Последнее уже совсем не по Уставу, и Мандарин опять делает ему
замечание.
Но к восьми, когда я заступил, поток женщин уже иссяк. Помощи не
требовалось, и Грач пошел чесать Мандарину пятки, чтобы разрешил
поспать. Я постоял на опустевшей тропе войны, решая, что буду делать,
если на ней кто-нибудь появится.
Кричать не хотелось, но и не кричать тоже нельзя — Мандарин и Грач
подумают, что я испугался, скажут, что роняю марку. Но, с другой
стороны, если я начну кричать, едва ли они прибегут мне на помощь —
Грач хоть сидя, но дремать будет, а Мандарину это орево тоже надоело.
Получается, что, не желая осрамиться в их глазах, я окажусь без их
поддержки. А если сделаю так, как им удобнее, то есть не закричу, то они
меня дружно запрезирают. Ничего себе, коллизия! В стиле греческих
трагедий — что бы ни сделал герой, он все равно обречен. Вот ведь какой
грецкий орешек!
Но, наверное, и в греческие времена существовал такой расчудесный
выход, как компромисс. Это когда не делаешь ни того, ни другого, а
велишь закладывать колесницу. По-русски это звучит так: «Плохи твои де-
ла, Иван-царевич! Садись на своего Серого Волка и катись к ядрене фене!».
Рассуждая таким образом, я оставил эту тропу и решил отдать все свои
силы охране пустых ящиков, которые сложены с другой стороны магазина.
Ящики явственно белели в наступавших сумерках. Они лежали тихие и
спокойные, кричать на них не требовалось, и можно было присесть и
закурить. Так как ужин уже кончился, барак стоял темный и никаких
провокаций с этой стороны не ожидалось. Хотя, конечно, нельзя было
забывать предостережений полковника Логинова, который вел у нас войну
на первых двух курсах, о возможности нападения с внезападной стороны.
Так сидеть можно было долго, если бы не опасность уснуть.
Прегрешение наверняка бы осталось без последствий, если не считать
визгливого мандариновского мата — дежурный - едва ли захочет проверить
наш пост. Но важен был принцип, уже вошедший в сознание, — не
выступать. Не тянись и не отставай — и тогда служба будет идти сама, и ее
тяготы, показавшиеся сначала невыносимыми, станут вполне сносными
правилами игры. Вот ведь голодали мы в первые дни, Трошкин с
ввалившимися щеками торчал все личное время у продовольственной
палатки в надежде перехватить пятерку или пряник в натуре. А сейчас
научно обоснованные нормы нас уже вполне устраивают. Если мы
пробудем здесь еще месяца два, то каждый наест себе будку, как у солдата
срочной службы.
Главное —не нарушать эти правила. Конечно, Мандарин сатрап,
чинодрал и офицерский прихвостень, но раз сказано, что через два часа по
два и без сна, то так оно и будет, даже если веки придется держать под-
порками. А посему пойдем посмотрим, как выглядит фасад объекта,
именуемого в целях маскировки промтоварным магазином, не ведет ли кто
под него подкоп и не накапливаются ли здесь силы для штурма. И, что тоже
важно, не повредила ли какая-нибудь собака пластилиновую печать на
двери, что грозило бы нам всем вместе и каждому в отдельности губой
тотчас и другими неприятностями впоследствии.
Печать была цела. Темные силы, если они и замышляли что-то на этом
участке борьбы, полностью растворились в их любимой темноте и не были
видны без приборов ночного видения, и это делало их особенно опасными и
требовало повышения бдительности, роста боевого мастерства и полной
политической зрелости.
В этой тишине и темноте, словно специально для того, чтобы отвлечь
наше внимание от выполнения боевой задачи, сверкал и гремел барак. Все
окна были открыты и двери тоже —а барак был устроен так, что дверей в
нем было штук десять, и в освещенных квадратах и прямоугольниках под
соответствующий крик мелькали женские головы, плечи, руки. Всего этого
было так много, а ты стоял в темноте такой одинокий и незаметный, что
исчезала реальная ситуация и можно было думать, что барак напротив — это
не общежитие поварих, продавщиц, прачек и т. д., а, например, такой
особый зверинец, где их показывают с наступлением сумерек за умеренную
