— Мне, конечно, все равно, — сказал Грач, —можешь сопеть в две
дырочки. Но я бы на твоем месте принял мое предложение.
Со сна я довольно долго расставлял все эти сказанные шепотом
местоимения по своим местам. А Грач стоял загадочный, нацелив ухо на
открытую дверь. Радиола уже не играла.
— Шинель надень, — сказал он, когда я управился с сапогами, —
холодно.
— Только учти, — забеспокоился я, — тебе еще час остался. Я за тебя
стоять не буду.
— Просить будешь! — пообещал. он и выключил свет. — Двигай за
мной.
Темень на улице была жуткая. Грач сразу пропал, и я затоптался перед
дверью. Потом он зашипел на меня, и я еле-еле разглядел, что он,
пригнувшись, крадется к столовой. Я пошел за ним, но он опять зашипел, и
я тоже встал на карачки. Когда мы отползли от нашего барака метров на
десять, я увидел, что не так уж темно, что можно кое-что различить, а
магазин виден даже отлично, потому что в:комнате напротив, где гуляли
лейтенанты, все еще горел свет.
Мы уже поравнялись с магазином, когда я услышал, что на крыльце кто-
то есть. До магазина было метров тридцать. Грач совсем распластался, и
казалось, что он уснул. Я дернул его за сапог, но он даже не шевельнулся. А
на крыльце кто-то — теперь я это уже слышал отчетливо — шептался. Я
привстал, чтобы разглядеть, кто это, но Грач пихнул меня, и я свалился. Я
сразу отвесил ему по шее, благо свалился прямо на пего, но он не стал
уточнять отношения, а медленно, не поднимая головы, пополз к крыльцу. Я
пополз за ним. Я ему верил, потому что хотя мозгов у него немного, но
чувство юмора всегда было в порядке. Очень скоро можно уже было,
различать слова. Говорила девка:
— Ее одевают, а она все в окошко выглядывает — где ее
прекрасный. Извертелась вся, а его нет. А папаша под дверью на стреме, и
старикашка тут же. Весь красный и трясется. Папаша каждую минуту
кричит-: «Чего вы там ковыряетесь? У шофера уже трешник настучало».
Руки убери, а то рассказывать не буду.
Наконец она вышла, папаша ее по голове погладил—не бойся, дуся.
Старикашка ей, конечно, букетик в ручку — и в машину. Втроем сели, а
гости должны были прямо в церковь приехать. По дороге она еще надеялась,
что он откуда-нибудь вывернется, но все зря.
— Кто он? — спросил мужской голос.
— Владимир.
— Ты его знаешь, что ли?
— Да это певец Высоцкий. Я уже- говорила, слушать надо. И не жмись
ты ко мне.
— Я тебя вдохновляю. Давай дальше.
— Приехали они в церковь, поп их окрутил в один момент, только
спросил: «Ты всерьез за такого жмурика выходишь?» Она видит, что
Владимира нет, шепнула белыми губами, что все равно деваться некуда, и в
обморок хлопнулась.
— У тебя ноги холодные, — сказал парень. .
— Иди ты со своими ногами. Неинтересно, что ли?
— Давай-давай, Я слушаю.
— Ее в обмороке в машину положили и поехали. Гости за ними —
папаша автобус где-то нанял. Но, пока выходили из церкви, пока садились,
такси уже далеко уехало. А в такси только она, старичок и шофер. Вдруг
стрельба, крики. Она глаза открывает, а Вовка уже старика из машины
тащит, тот помертвел даже — так боится. Она тогда старика за шею и к себе,
а Вовке говорит: «Я тебя, миленький, ждала, но ты долго собирался. На
такси, наверное, экономил? Мне такой жадюга не нужен». Он похлопал
глазами и отвалил.
— И все? — спросил парень.
— А тебе мало? Конец первой серии.
— Я это уже читал. Это же «Дубровский» Пушкина.
— Сам ты Пушкин. Мне это одна женщина в электричке рассказывала
про актера Высоцкого. А дуреха за стариком еще лет десять маялась, он
никак не умирал.
— Чего нам о стариках говорить? — спросил парень, и доски на
крыльце заскрипели — наверное, он приступил к делу.
Это было уже неинтересно, мы встали и пошли в полный рост. Грачик
зачем-то потянул меня туда, где свет горел. Открываем дверь—ах ты наш
дорогой начальничек! Мандарин спит, положив голову на стол. Грачик ему
воротник расстегнул — жалко все-таки, если командир задохнется.
— А кто на посту? — спросил Мандарин, открыв свои дурные глаза.
— Нинка с лейтенантом. Тебя записать?
— В другой раз, — сказал Мандарин,— а сейчас дверь закрой, дует.
Порядок в комнате был тот еще... Мы погасили свет и ушли.
Минут через десять, когда мы, почему-то невеселые, укладывались, дверь
открылась, и, держась за стенку, вошел Мандарин.
— Ребята, — сказал он, —мне стыдно. Вызовите патруль. Пусть меня
арестуют.
— Ну да! —сказал Грач.— Дежурного будить! Он заодно и нам впаяет.
— Ладно, — сказал я, — отдашь мне завтра в обед второе, а Грачу —
ужин. И будем в расчете.
— Отдам, — согласился Мандарин. — А вы про меня никому не
скажете?
— Не скажем, — заверил Грач. — Только ты нам еще полай для полного
удовольствия.
Мандарин с готовностью гавкнул пару раз. Он, может, еще полчаса бы
