построить доклад. Туркин в ответном слове поблагодарил за большую
работу и ценные советы, которые помогут преодолеть, улучшить и тэ дэ. Но
ссылка на эти северные условия все-таки прозвучала, и Евдокимов подумал,
что, видимо, на сей раз он оказался либеральнее, чем следовало, или Туркин
упрямее, чем он предполагал, нужно это учесть в ближайшем будущем, а
конкретно — в справке по результатам командировки, сформулировать в ней
основные причины порезче, а Туркину уделить особое внимание.
После совещания прозвучало обычное приглашение поужинать в самом
тесном кругу — на посошок, так сказать, на дорожку, тем более что
работали вы, не примите это за лесть, но честное слово, Александр
Александрович, как зверь, можно теперь и расслабиться. Все, одним словом,
как обычно. И, как обычно, Евдокимов спокойно и твердо отклонил это
предложение – премного благодарен, но дорога дальняя, нужно оглохнуть
(знаем мы эти застолья: дружеский иним после двух рюмок, хватание за
руки — «Понимаешь, Сан Саныч, мы тут тоже...», а в завершение всунут
какой-нибудь сувенир— на память о вашем пребывании). Попробуй после
этого объективно доложить о недостатках, а то и просто безобразиях, не рас-
сиропиться. А если не рассиропишься и все укажешь объективно, неловко
будешь себя перед этими людьми чувствовать, словно подвел их в чем-то, не
оправдал доверия. Нет, упаси бог, подарок не взятка, а ужин не подкуп,
смешно подумать, что за какие-нибудь сорок— пятьдесят рублей можно
купить мнение такого высокого гостя... Но вот и давайте не будем.
— Ну что ж, — сказал Туркин, заметно оседая, словно освобождаясь от
роли, которую он играл эти четыре дня — доброжелательного, участливого
хозяина, готового с предельном вниманием отнестись к каждому замечанию
гостя, — поиграли и будя. — Что ж, — протянул он, — нам тоже всего
доброго. Виктор будет стоять у гостиницы в девять пятнадцать и отвезет на
вертолетную -площадку. Извините, если что не так...
Они пожали друг другу руки, улыбнулись. Евдокимов — мягко говоря,
несовершенству последней фразы: ничего себе — «что не так», да тебя,
дорогой, по материковским, как вы здесь говорите, понятиям, снимать
нужно, с персональным делом даже... Туркин, без особого труда прочитав
эти мысли, — ничего ты, дорогой, не понял, ну да не мне тебя, к сожалению,
учить, лети, голубь, только чует мое сердце, что посидишь ты завтра в
аэропорту, но уж за это не обессудь, северные условия, которые ты не
признаешь.
Может быть, думать так было не очень порядочно. Но и хозяин тоже
человек, может и он обидеться, в конце концов, к тому же и гостю нечего из
себя цацу строить, не велик начальник, таких в год два-три бывает, на
каждого души не хватит.
2
В девять пятнадцать было еще совершенно темно — 24 декабря, одна из
самых длинных ночей в году. Газик попыхивал у крыльца — по северному
обычаю глушить мотор не полагалось. Белый, в свете других фар,
выхлопной дым обволакивал машину. Евдокимов и взобрался на переднее
сиденье, звонко клацнула о промерзший кузов дверца.
— Побежали? — спросил Виктор. — Сразу на вертолетную?
Это его «побежали» показалось Евдокимову фамильярным— не хватало
мне еще с тобой бегать, нашел себе товарища в салочки играть. Ну да ладно,
если Туркин так его воспитал. Только как бы не добегался с таким стилем —
не Виктор, конечно, а Туркин. Может и добегаться.
Пока бежали до вертолетной площадки, малость развиднелось, но все
равно было еще темно для того, чтобы вертолет мог сесть — это и
неавиатору ясно. Зачем, спрашивается, ехали спозаранок? Чтобы здесь, на
морозе, колматить? Рядом стояло еше несколько машин — газики, «Волги»,
автобус и грузовик связистов с белой полосой по диагонали кузова. Около
бревенчатого сооружения, с подветренной стороны, темнело несколько
фигур — тоже, наверное, улетающие. Остальные грелись в машинах.
Типичная провинциальная бестолковость.
Дремалось, и, чтобы прогнать сон, Евдокимов еще раз стал подводить
итоги командировки — уже для себя, в свете предстоящих первоочередных
дел, когда вернется домой.
Во-первых, значит... отдать двадцать пять рублей Тростянскому — давно
пора, на месяц, кажется, задержался. Можно было раньше отдать, но забыл,
к великому, вероятно, удовольствию Тростянского — тому только дай повод
плохо подумать о человеке, а какую рожу он скроит, когда Евдокимов
протянет эти деньги: «Ну что вы, Александр Александрович! Зачем так
спешить? К чему такая скрупулезность?» —представить противно. Ну да
ладно, о нем после. Он-то почему здесь вылез? Тоже мне, итог называется.
Первое, конечно, справка — деловая, спокойная, фактов по сравнению
со вчерашним докладом можно добавить, но важно и не переборщить, чтобы
не заподозрили в предвзятости. Все спокойно, все обосновано, а вы,
