итоге думаешь: «А на фига все это?»
Потом наступила очередь Сергея слушать. Прижав трубку к уху, он
кивал, говорил: «Да, да. Ну и что? Допустим. А зачем?» - Наташка вошла
в комнату, села у ног Сергея. Он не обратил на нее внимания.
— А ты меня не разлюбишь? — спросила Наташка и дернула его за
штанину. — Ты будешь меня любить всегда-всегда? Давай, как у
Райкина — осенние листья шумят и шумят в саду. Я твою дочку буду
любить.. А жену мы кому-нибудь отдадим. Она ведь красивая, да? Вон у
нее марафета сколько в ванной. Не пропадет.
— Ну уж дудки! — закричал вдруг Сергей. — При чем здесь
свобода художника? Разве я на нее покушался? Пусть он будет самим
собой. И никто не требует, чтобы он только отражал. Зачем ты несешь
всю эту ерунду? Я согласен, что художника нужно судить по законам,
которые он сам установил для себя. Но если законодатель ошибся? И
ничего не значит — как он совершил ошибку, выразив себя или изменив
себе. Личность художника не может быть критерием. Как мерить
метром, который не можешь взять в руки?
Нет, я не владею истиной в чистом виде. Ты прав, нет у меня ее и в
виде сиропа. И компота тоже нет. Но какого черта ты звонишь среди
ночи и судишь о том, что даже не видел? А таким восторженным
идиотам и смотреть не стоит. И, наверное, прав наш родной кино-
прокат, что защищает мозги таких, как ты, от чрезмерного напряжения.
Посмотрел в свое время «Кубанских казаков» — и хватит с тебя. И
больше не рыпайся.
Сергей повесил трубку. Наташка уже спала, положив голову ему на
колени. Он поднял ее, положил на кровать, отвернул край одеяла и
перекатил Наташку на простыню. Платье задралось, Сергей потянул его
выше, хотел снять. Наташка открыла глаза и бессмысленно уставилась на
него.
— Извини! — сказал Сергей. — Может, разуешься?
Но и разувать Наташку ему пришлось самому. Потом он разделся,
выключил свет и лег рядом. Несколько минут он лежал неподвижно, потом
зажег спичку, стал набирать, номер, но бросил трубку. А через минуту
телефон зазвонил.
— Что тебе? — спросил Сергей. — Ну и что? Да? Ладно. Что еще?
Господи, ну при чем здесь Буденный и Бабель? Борода уже у этого анекдота.
И что говорил Пушкин про толпу я тоже знаю. Но пойми, что любой свободе
творчества положен предел — восприятие читателя. И этот предел, по-
моему, разумный. Творчество без расчета на зрителя — это онанизм. Разве я
говорю, что Кафку нужно издавать стотысячным тиражом? Ну назови мне
хоть одно произведение, которое оценили бы только потомки. Стендаль не
годится — у него и при жизни были читатели. Ты мне лучше скажи, кто се-
годня читает Стендаля. А Толстого читают все, но его и при жизни читали.
Нет, я не демагог, не волюнтарист. А ты обходи графоманов, скупай у них
рукописи и храни их под подушкой. Все!
Сергей повесил трубку, но через секунду телефон зазвонил снова. Он
снял трубку, сказал: «Да!», но слушать не стал, положил ее на пол. Он
подождал несколько минут, потом, улыбаясь, поднял:
— Наговорился?
И дал отбой. Трубку он положил рядом с телефоном. Она загудела
громко, как сирена. Он повертелся, потом положил ее на рычаг — телефон
тотчас зазвонил.
— Чтоб ты сдох! — выругался Сергей и спрятал трубку под подушку.
Утром зазвенел будильник. Сергей, проснувшись, подумал, что это
телефон, свесился с кровати, чтобы найти его, увидел часы, ахнул и
вскочил. Через минуту он был уже одет. Наташка спала.
— Вставай! — он потряс ее за плечо. — Я опаздываю.
Он сбегал на кухню, принес вчерашнюю пятерку.
— Возьми. Только скорее — мне очень некогда.
Наташка встала, одёрнула платье, молча пошла к двери. У порога она
обернулась.
Ты добрый? А я тебя об этом просила? — крикнула она и швырнула эту
бумажку. — Подавись ты своими деньгами.
Ч е т в е р т ы й д е н ь
В семь часов народу на улице немного и машин почти нет. Наташка шла
по пустой улице. Район был новый, зелени еще никакой, кроме затоптанной
травки и тонких, в палец, саженцев. Утро было ясным, от политых мостовых
еще тянуло прохладой. Где-то рядом все время что-то падало, и грохот
прокатывался по пустой улице. Наташка повернула за угол — здоровый
парень в распахнутой спецовке поддевал из кузова машины ящики с
румяными батонами и бросал их на обитый жестью подоконник булочной.
Пахло теплым хлебом.
— Эй, — крикнула Наташка, — дай батончик!
— Оголодала?
— Мне для коровы. Где я ей травы возьму?
— Правильно. Молоко небось жирное от хлеба?
— Что ты! Одно масло!
— Сколько же ей батонов нужно? — парень мотался между машиной и
окном булочной.
— Мешок. И то мало.
— А чего я тебя раньше не видел?
— Мы только переехали.
— И корову взяли?
— Ну!
— Из деревни?
— Ну да! Из центра.
— Где же вы ее там держали?
— А у нас барак был аварийный. Туда никакое начальство не заходило.
