В некоторых комнатах переодевались, но девки, конечно, были ученые — сначала они закрывали дверь и надергивали занавески. Поэтому самое большое, что можно было увидеть — это задранные руки и бретельку на плече.
Зато у ящиков все было тихо. И лучше было сидеть к этому бараку спиной и не оборачиваться, памятуя печальную участь любопытной жены Лота.
— Стой! — закричал я и вскочил, потому что какая-то фигура мелькнула метрах в десяти.
Он от неожиданности споткнулся и спросил:
— Ты чего?
— Стой! — еще раз крикнул я.
— Дальше что?
А вот этого я сказать ему не мог, потому что напрочь забыл весь свой текст. Я крикнул и вскочил со страху, а не по долгу службы. Все служебные предписания застряли в самых далеких извилинах, и я только знал, что пускать нельзя.
— Ты подумай, — сказал он, — после скажешь.
— Не пущу! — крикнул я не по тексту.
Но он двинулся и тотчас упал, потому что кто-то налетел на него сбоку.
— Что за шум? — спросил Мандарин у меня за спиной и зажег фонарик.
— Нарушитель задержан, товарищ начальник заставы! — доложил Грачик, сидя на неизвестном.
— Встаньте! — сурово приказал Мандарин.
Грач для острастки рубанул ребром ладони задержанному по шее и слез с него. Парень поднялся. Не успел он еще разогнуться, как нам бросились в глаза офицерские полевые погоны — мягкие, зеленые, с двумя маленькими звездочками и одним просветом. Вляпались! Просили Грача кидаться!
— Студенты? — спросил лейтенант, он был молоденький, лет двадцати. — Да не свети ты, обрадовался!
Мандарин погасил фонарь, парень сопел в темноте, отряхиваясь. Одеколоном от него пахло, наверное, за километр. Из темноты вышли еще двое таких же.
— Серега, ты чего? Что здесь такое? — спросили они нашего.
— Споткнулся. Набросали тут всякого.
— А ты раньше всех хотел!
— Летел к своей Ниночке!
— Пошли! — сказал наш лейтенант. Они двинулись к бараку с девушками. Проходя мимо меня, лейтенант только сплюнул, хотелось ему, конечно, большего. Но за моей спиной была шахтерская ярость Мандарина и подмосковная удаль Грача. А что за его спиной? Два таких же сопляка, как он.
Я отдежурил к десяти, но менять меня пришел не Грач, а Мандарин.
— Ладно, спите, — сказал он, — только дверь оставьте открытой, чтобы я услышал, когда захрапите. И телефоном не балуйтесь.
— Петь, — сказал я, — душа жаждет! Позволь любимой девушке в Кинешму позвонить. Ты ее знаешь, наверное, — она на первом курсе самая дылда, и все зубы стальные, целуешь, как к дулу прикладываешься. Начфин такой расход выдержит. К тому же ночь, тариф льготный. Прояви заботу о солдате!
Мандарин приказал отставить Кинешму.
Телефон нам этот нужен, конечно, как собаке зонтик. А насчет храпа Мандарин заврался. Тут не только храпи — одноименные стихи В. Маяковского читай во весь голос, частушки пой про Семеновну, о которой поют везде, он ничего не услышит, потому что в комнате прямо перед магазином шла гулянка. Многие окна уже совсем погасли или притухли — на лампочки что-то накинули или занавески задернули, а это пылало во всю. И радиола надрывалась. Лейтенанты гуляли.
— Рядовой Шаров пост сдал! — крикнул я погромче.
— Принял! — сказал Мандарин без энтузиазма. — Долго они еще орать будут?
В караулке Грачик устроил себе комфортные условия: одну шинель постелил на пол, скатку, положил под голову, а третьей накрылся. А я, значит, ложись на голую лавку.
— Двигайся, — сказал я, сдирая сапоги.
— Гуляй! — начал выкобениваться Грач. — Ты бодрствующая смена. Вот когда я Мандарина сменю, ты ляжешь, а Мандарин будет сидеть. Устав читать надо.
— А ты читал?
— Умные люди рассказывали.
— Тебе повезло. Тогда отдавай шинель, а мандариновскую пополам разорвем.
— Военное имущество, — возмутился Грач и отодвинулся к стене, освобождая мне место, — как можно!
— Спишут. А ты думал, что после такого козла эту шинель еще кто-нибудь оденет?
— Ладно, — пошел Грач на мировую, — давай про что-нибудь интеллектуальное поговорим.
— Давай. А про что?
— Про что! — передразнил он меня. — Подумать надо. Давай про Шуберта.
— Кто начинаем?
— Ты начинаешь.
— Давай, — сказал я, — хороший композитор.
— Мировой! А что он написал?
— Романсы какие-нибудь, квартеты.
— И арии, — добавил Грач. — Они все арии пишут.
— Да. А ты его недооценивал. Теперь понимаешь, как ты был неправ?
— Почему недооценивал? — возмутился Грач. — Я про него всегда хорошо думал. Только случая не было сказать. Редко удается с культурным человеком поговорить.
— Мне тоже. Хорошо, что мы с тобой встретились.
Мы помолчали, переживая каждый про себя эту удачу. Потом Грач сказал, кивнув на открытую дверь, в которую все так же пер грохот радиолы:
— А они про Шуберта и не слыхали.
— Куда им! Одни буги-вуги. Дом они не подожгут?
— Нет, наверное, — выразил надежду Грач, — но ты на всякий случай не спи — ты бодрствующая смена.
Он отвернулся, засопел, но чувства, вероятно, превозмогли в нем сон, и он сказал:
— А все-таки хорошо мы с тобой поговорили. Спасибо тебе, что ты есть.
— И тебе спасибо. Я сейчас решил, что познакомлю тебя с девочкой из Кинешмы. Пусть она тебя любит, если ты такой хороший. Ты лучше меня.
