Темень на улице была жуткая. Грач сразу пропал, и я затоптался перед дверью. Потом он зашипел на меня, и я еле-еле разглядел, что он, пригнувшись, крадется к столовой. Я пошел за ним, но он опять зашипел, и я тоже встал на карачки. Когда мы отползли от нашего барака метров на десять, я увидел, что не так уж темно, что можно кое-что различить, а магазин виден даже отлично, потому что в комнате напротив, где гуляли лейтенанты, все еще горел свет.
Мы уже поравнялись с магазином, когда я услышал, что на крыльце кто-то есть. До магазина было метров тридцать. Грач совсем распластался, и казалось, что он уснул. Я дернул его за сапог, но он даже не шевельнулся. А на крыльце кто-то — теперь я это уже слышал отчетливо — шептался. Я привстал, чтобы разглядеть, кто это, но Грач пихнул меня, и я свалился. Я сразу отвесил ему по шее, благо свалился прямо на него, но он не стал уточнять отношения, а медленно, не поднимая головы, пополз к крыльцу. Я пополз за ним. Я ему верил, потому что хотя мозгов у него немного, но чувство юмора всегда было в порядке. Очень скоро можно уже было, различать слова. Говорила девка: — Ее одевают, а она все в окошко выглядывает — где ее прекрасный. Извертелась вся, а его нет. А папаша под дверью на стреме, и старикашка тут же. Весь красный и трясется. Папаша каждую минуту кричит: «Чего вы там ковыряетесь? У шофера уже трешник настучало». Руки убери, а то рассказывать не буду.
Наконец она вышла, папаша ее по голове погладил — не бойся, дуся. Старикашка ей, конечно, букетик в ручку — и в машину. Втроем сели, а гости должны были прямо в церковь приехать. По дороге она еще надеялась, что он откуда-нибудь вывернется, но все зря.
— Кто он? — спросил мужской голос.
— Владимир.
— Ты его знаешь, что ли?
— Да это певец Высоцкий. Я уже говорила, слушать надо. И не жмись ты ко мне.
— Я тебя вдохновляю. Давай дальше.
— Приехали они в церковь, поп их окрутил в один момент, только спросил: «Ты всерьез за такого жмурика выходишь?» Она видит, что Владимира нет, шепнула белыми губами, что все равно деваться некуда, и в обморок хлопнулась.
— У тебя ноги холодные, — сказал парень.
— Иди ты со своими ногами. Неинтересно, что ли?
— Давай-давай, Я слушаю.
— Ее в обмороке в машину положили и поехали. Гости за ними — папаша автобус где-то нанял. Но, пока выходили из церкви, пока садились, такси уже далеко уехало. А в такси только она, старичок и шофер. Вдруг стрельба, крики. Она глаза открывает, а Вовка уже старика из машины тащит, тот помертвел даже — так боится. Она тогда старика за шею и к себе, а Вовке говорит: «Я тебя, миленький, ждала, но ты долго собирался. На такси, наверное, экономил? Мне такой жадюга не нужен». Он похлопал глазами и отвалил.
— И все? — спросил парень.
— А тебе мало? Конец первой серии.
— Я это уже читал. Это же «Дубровский» Пушкина.
— Сам ты Пушкин. Мне это одна женщина в электричке рассказывала про актера Высоцкого. А дуреха за стариком еще лет десять маялась, он никак не умирал.
— Чего нам о стариках говорить? — спросил парень, и доски на крыльце заскрипели — наверное, он приступил к делу.
Это было уже неинтересно, мы встали и пошли в полный рост. Грачик зачем-то потянул меня туда, где свет горел. Открываем дверь — ах ты наш дорогой начальничек! Мандарин спит, положив голову на стол. Грачик ему воротник расстегнул — жалко все-таки, если командир задохнется.
— А кто на посту? — спросил Мандарин, открыв свои дурные глаза.
— Нинка с лейтенантом. Тебя записать?
— В другой раз, — сказал Мандарин, — а сейчас дверь закрой, дует.
Порядок в комнате был тот еще... Мы погасили свет и ушли.
Минут через десять, когда мы, почему-то невеселые, укладывались, дверь открылась, и, держась за стенку, вошел Мандарин.
— Ребята, — сказал он, — мне стыдно. Вызовите патруль. Пусть меня арестуют.
— Ну да! — сказал Грач. — Дежурного будить! Он заодно и нам впаяет.
— Ладно, — сказал я, — отдашь мне завтра в обед второе, а Грачу — ужин. И будем в расчете.
— Отдам, — согласился Мандарин. — А вы про меня никому не скажете?
— Не скажем, — заверил Грач. — Только ты нам еще полай для полного удовольствия.
Мандарин с готовностью гавкнул пару раз. Он, может, еще полчаса бы гавкал, но я сказал, что больше не надо. Грач это плохо придумал. Никогда не надо унижать человеческое достоинство — это какой-то большой мыслитель сказал.
Юру задержал на работе научный руководитель. Сиятельному Жуку приспичило выяснить, в чем колупается его несчастный мэнээс. В течение семнадцати минут Юра удовлетворял его высокое любопытство.
— Значит, к осени завершите, — сделал оптимистический вывод Жук, давая тем самым понять, что верит в своего мэнээса.
