Уже выехали на Садовую. Она была совсем тихой и казалась еще шире. На тротуарах никого не было, но парень все-таки затормозил и объявил в микрофон: «Воротниковский переулок. Следующая остановка — площадь Маяковского». В тоннеле стало темно, парень пошарил над головой, но выключателя не нашел и только чертыхнулся.
— Дай я покручу, а? — попросила Наташка.
— Совсем чокнулась?
— Тут никто не видит.
— Сразу в стену врежешься.
— Как же! Всего две педали: одной тормозишь, другая — скорость. Как на велосипеде.
Снова в глаза ударило солнце. От гостиницы «Пекин» вдогонку троллейбусу кинулся дядя с чемоданом. Парень стал его дожидаться.
— Не забудьте оплатить свой проезд! — сказала Наташка в микрофон, когда дядя вошел. — За чемодан — десять копеек. Проходите вперед, не мешайте входу и выходу.
На Бронной тоже никого не было, но парень и тут остановил.
— Давай, — сказала Наташка, — там дальше широко будет, я знаю.
Они пересели.
— Только тихо! — сказал парень и отпустил тормоз.
Троллейбус двинулся еле-еле. Наташка почувствовала, как у нее сразу вспотели ладони.
— Поехали! — крикнула она и прижала педаль.
Что-то захрустело под ногой, троллейбус с гудением стал набирать скорость.
— А можешь! — сказал парень. — Только не гони.
— Поехали!
Странное было чувство. Весь мир мчался на Наташку, и мостовая неслась под колеса. Тротуар норовил встать поперек, но парень еле заметно подталкивал руль, и тротуар опять укладывался на место. С пола рвался и бил по ногам ветер. А Наташка впервые за эти дни почувствовала себя спокойно. Это было ощущение покоя и свободы одновременно. Наташка была счастлива.
— Тормози! — сказал парень. — Остановка.
— Ладно, нет никого.
— Остановка, понимаешь?
— Обойдешься!
Наташка еще нажала на педаль. Теперь троллейбус, как огромный снаряд, мчался по широкой, пустой Садовой.
— Ты что? Ты что? — кричал парень, он потянулся к рулю, но Наташка не выпускала баранку. — Куда, ненормальная? Останови! Светофор!
И тут прямо перед собой Наташка увидела красный. Она растерялась и сразу забыла, что нужно делать.
— Тормози! Скинь скорость! — кричал парень и бил ногами под руль. Улицу Герцена проскочили. Самосвал, рванувшийся было наперерез, затормозил и обиженно зашипел. Троллейбус проехал еще метров двадцать и стал.
— Ну и дура! — сказал парень. — Дать бы тебе по морде!
Наташка посидела с минуту, приходя в себя, встала — ноги были как ватные, вышла на улицу. Пассажир тоже вылез, он показал на Наташку, постучал себя по лбу и пошел на остановку.
— Эй, — крикнул парень, — иди сюда!
Наташка покачала головой. Ноги все еще были ватные, и голова кружилась.
— Да ты не бойся, поехали. Я, что ли, в Париж собирался!
— Крутись по своей Садовой. Приветик!
Парень хотел что-то сказать, но подошедший сзади троллейбус засигналил, и парень послушно полез за руль.
— Приветик! — еще раз крикнула Наташка.
Несколько минут спустя она была на площади перед входом в зоопарк. Дворничиха в белом фартуке неторопливо махала метлой. Решетчатые ворота еще были закрыты, но и так был виден блестевший под солнцем пруд с какими-то утками. Одни были рыженькие, маленькие, только головка торчит, как запятая, другие — большие, белые и черные. Все они толкались у берега, середка была пустая. Только, наверное, самые психованные вдруг замашут-замашут крыльями, понесутся, поднимая брызги, к другому берегу, и все-таки не взлетят, успокоятся, опять зарядку делают.
— Кыш! Кыш! — крикнула Наташка, ей хотелось, чтобы поднялась вся эта разноцветная куча, рванулась куда-нибудь, но, наверное, голос ее даже не долетал до пруда — такой там стоял галдеж.
— Ну да! — сказала дворничиха, она подошла, оперлась на метлу. — Разгонишь их, как же!
— Крылья, гады, подрезали. Кыш! — Наташка что было сил била кулаком по железным воротам.
— У них уже линька была, крылья хорошие. А зачем им лететь? Тут они сыты, зимой в тепле. Эта Сонька ничего не понимает. Видишь, вон мотается. Сейчас намашется и сядет. Далеко не полетит.
И точно — большая белая птица, вытянув длинную шею, широкими кругами носилась над прудом, как на привязи.
— Сонь, Сонь, Сонь! — позвала дворничиха.
— Кыш Кыш! — кричала Наташка, она подобрала какую-то коробку и высоко подбрасывала ее, чтобы отогнать птицу.
— Не, — сказала дворничиха, не обращая внимания на беспорядок, — птицы нынче с понятием. Им эта Африка и не нужна. Зачем им она? Там пищу добывать надо, от хищников спасаться. А здесь кормушки полны, опасности никакой. Только размножайся. А что — воля, воля? Волей сыт не будешь. А летать все равно где.
Дворничиха еще что-то говорила. Наташка не слушала. Раскинув руки, как крылья у этой Соньки, она носилась перед воротами. Круги были не такие широкие. И еще дворничиха мешалась. Наташка выскочила на площадь и понеслась вверх, к Садовой.
Дверь парадного высотного дома была тяжелая, руки оборвешь. Закутанная лифтерша поднялась со стула и спросила:
— Вы к кому?
— К дяде.
— В какую квартиру?
— На десятый этаж. Скорее, у меня вещи на вокзале украли.
— Я с вами поеду.
Это уже было совсем ни к чему, но тетка нажала кнопку, двери открылись, и они вошли в лифт.
