Старший помощник Юсуф сразу понял мысль капитана. На успех погони можно было рассчитывать, только повредив корпус удирающего баркаса или, в крайнем случае, машину.
– Картечью, эфенди.
– Командуй, топчи-баши[13]. – Этим титулом капитан выказал чуть насмешливое уважение старшему помощнику.
Артиллеристы не проявили большой расторопности, если судить по английским, французским или русским меркам. И всё же не прошло и двух минут, как первое из трёх бортовых орудий рявкнуло, посылая картечь в сторону баркаса, который к тому моменту находился на дистанции около двух кабельтовых. Выстрел был из удачных. Баркас заметно вздрогнул корпусом.
– Затыкай пробоины! Вычёрпывай!
Одна из образовавшихся дырок в борту, собственно, не нуждалась в срочном ремонте, ибо находилась чуть ниже самой близкой к носу уключины. Со второй было хуже: она располагалась почти на ватерлинии, и вода хлестала сквозь неё неравномерной струёй, но ближайший матрос заткнул пробоину своей бескозыркой.
Пока экипаж трудился, вычёрпывая воду парой черпаков, ахнула вторая пушка и почти сразу вслед за ней третья. Вот она-то наделала дел больше других.
– Рука! Убили! Господи, помилуй!
Молодой матрос Игрунков изо всех сил жмурился, чтобы не видеть того, во что картечина превратила руку выше локтя. Собственно, руки уже почти не было: то, что от неё осталось, висело на остатках кожи и чудом уцелевших связках. Боцману даже не понадобилось отдавать команды: товарищи всё сделали сами.
– Перетягивай же, да плотнее! Тришка, на-ка, хлебни винца. Да придерживай руку, мать твою якорем!
Баркас, вздевши нос, набрал самый полный ход, уходя от преследования. За кормой вздымался огромный, выше транца, бурун и тут же опадал: «Гладкая вода» работала исправно. Однако от погони отрывались медленнее, чем хотелось бы.
Кроеву незачем было вмешиваться в заделку повреждений и в оказание первой помощи раненому, там справлялись и без него. Командир баркаса напряжённо вглядывался в освещённый луной борт неприятельского парусника. Боцман не был артиллеристом, но суету на шканцах видел отлично. Плохо различимые и потому с виду нестрашные рыльца пушек ещё можно было разглядеть, но при таком освещении их поворот в сторону цели не засёк бы никто.
Раненого уложили на дно баркаса. Игрунков громко стонал. Его подбадривали:
– Ты не переживай, Триша, до госпиталя доставим, а там Марья Захаровна возьмётся.
– Она дело знает, эт точно. Да взять хоть унтера Зябкова…
Ближнее к баркасу орудие пыхнуло облаком дыма, через пару секунд донёсся звук выстрела, но наводчик подкачал: картечины хлестнули по воде далеко за кормой. Всё же артиллеристы с «купца» – совсем не то же, что умелые вояки с боевым опытом. К тому же скорость баркаса сильно недооценили.
Почему-то две другие пушки так и не выпалили. Никто из экипажа баркаса не угадал причину. Таковая, конечно, существовала. Кораблик ушёл далеко вперёд, в результате бортовые орудия не имели возможности взять русский баркас на прицел. Турецкий артиллерист увидел диспозицию и отказался от напрасной траты зарядов, что бы ни было его причиной.
Кроеву пришлось заложить порядочный крюк, выйдя в открытое море. Из-за этого в порт пришли через два часа после выхода из грота. В госпиталь раненого доставили и того позже. Дежурил сам Пирогов; он, увидя характер ранения, тут же отправил Игрункова на операционный стол и ампутировал то, что осталось от руки. Когда Игрункова, всё ещё не отошедшего от наркоза, отнесли в палату, за окнами уже светало.
А наутро в палату впорхнула разрумяненная с морозца молодая женщина.
– Вот она, Марья Захаровна, – послышался театральный шёпот справа, – ежели возьмётся руку лечить, то почитай за великое счастие. Свечку угодникам святым поставить не забудь.
Молодуха присела на кровать.
– Ну-ка, что там с рукой?.. – произнесла она с отчётливо иностранным выговором. – Это тебе, братец, хорошо прилетело… Да, не повезло…
В палате повисла гробовая тишина.
– Четыре недели проваляешься, прежде чем новая рука в порядок придёт. Теперь будем чинить…
Вся палата разом вспомнила, что дышать можно, и принялась это делать.
Сколь ни любопытны были отдельные раненые, никто не осмелился не то чтобы подойти, даже лишний раз глянуть на работу госпожи доктора. Часов ни у кого из нижних чинов, обитающих в этой палате, разумеется, не было, но все поняли, что работа была не из малых. На самом деле Мариэла трудилась почти полный час. Наконец она встала. Последовали приказы:
– Сейчас лежать. Руку закутают в особую повязку. После этого разрешаю вставать и ходить, но с осторожностью, а руку ни в коем случае не трогать и в ход её не пускать. Иначе… унтер-офицер Ключевской!
– Я!
– Приглядеть за этим раненым! Сам знаешь, что нужно.
– Слушаюсь, госпожа дохтур!
– Я буду наведываться сначала ежедневно, потом пореже. А теперь посмотрим остальных.
