Нервным движением Болендер отодвинул от себя стакан, на минутку присел и тут же вскочил.
— А что, господин Штифтер, если я сейчас подниму шум? За столиком возле кабинета сидят четыре английских офицера. Они наши завсегдатаи. Вот я и заявлю им, что вы не Штифтер, а Гиммлер. Вы примерно одного с ним возраста, а если судить по портретам, даже немного похожи.
— Хорошо придумали, Болендер! Но к чему поднимать шум? Я и сам могу их пригласить сюда. Одного из них я тоже знаю. Он служил в штабе Второй английской армии и, наверно, помнит, как части этой армии 21 мая 1945 года арестовали шефа гестапо. Захватили его где-то в пути; разъезжал он, разумеется, под вымышленным именем, переодетый, сбрив усы и с черной повязкой на одном глазу. В ночь на 24 мая во время медицинского освидетельствования он зубами раздавил стеклянную ампулу с ядом, которую держал во рту, и через пятнадцать минут скончался. Это о Гиммлере. Что же касается вас, то молодой человек, — указал он на Берека, — который жил и работал вместе с Фридрихом Шлезингером и взял его фамилию, заявит: «Этого эсэсовца я видел и знаю, чем он занимался в лагере смерти Собибор. Видел все своими глазами». Вы, обершарфюрер, понимаете, что это значит? Разве только в вашем нынешнем состоянии вы не способны здраво мыслить.
— Если молодой человек так заявит, это будет наглой ложью.
— Болендер, неужели вы не слышали или не читали, что еще десять лет тому назад поймали и судили Бауэра, Гомерского? Приходится удивляться, что за вами мы пришли так поздно. Все бывшие узники лагеря уничтожения Собибор, оставшиеся в живых, на вас пальцем укажут.
— Тот, кто был в лагере уничтожения, уже ни на кого не укажет.
— Я тоже так полагал, но, к счастью, ошибался. Кое-кому из осужденных удалось выжить, а палачам Собибора на месте выдали сполна. Будь вы в момент восстания в лагере, первым убили бы не Ноймана, а вас. Окажись там Штангль или Вагнер, тогда вы были бы вторым. Хочу задать вам еще один вопрос, можете считать его неофициальным. Скажите, где сейчас находится Штангль?
— Не знаю.
— Есть основания надеяться, что он скоро попадется. Но взять его хотелось бы мне самому.
Болендер в глубине души уже понимал всю безысходность своего положения и после некоторого раздумья заявил:
— Из персонала лагеря Собибор я знаю, где находится один лишь Карл Френцель.
— Болендер, — впервые подал голос Берек, — про Карла Френцеля нам все известно. Надо думать, что скоро он будет там, где и должен быть.
Штифтер поднялся и подвел черту под разговором:
— Если так, то на сегодня все вопросы и ответы исчерпаны. Пошли, Болендер! Машина у входа. Пойдете посредине — между мною и этим молодым человеком. Руки назад!
Фейгеле дожидалась в машине. Когда Болендер уже был за решеткой, они с Береком помчались телеграфировать Кневскому в Варшаву. Домой они добрались поздно ночью.
«Бонн. Одиннадцать бывших эсэсовцев и один младший офицер полиции будут в сентябре месяце переданы суду присяжных в городе Хагене (Федеративная Республика Германия) по обвинению в массовом уничтожении людей в бывшем гитлеровском лагере смерти Собибор.
Процесс, на котором будут заслушаны тридцать четыре свидетеля, продлится несколько месяцев».
Такое сообщение было опубликовано 22 апреля 1965 года в польской газете «Жице Варшавы».
Об этом же на различных языках писали сотни газет во многих странах: одни крупным шрифтом на первой странице, другие петитом где-нибудь на последней.
Зал, в котором происходит пресс-конференция, высокий, просторный. Портьеры на приоткрытых окнах раздвинуты, и видно, как солнце выплывает из-за облаков. По теневой стороне тротуара движется густой людской поток. Говорят, когда люди предпочитают теневую сторону, это первый признак наступившего лета. Сюда, в город, оно пришло уже давно. Идет последняя неделя июня.
Собравшимся объявили, что их просят занять места. Первым к микрофону подошел человек с добродушным смуглым лицом. Длинные до плеч волосы придавали ему вид художника. На мгновение он залюбовался бликами на крыше противоположного дома и не спеша начал свою речь с панегирика солнцу, которое одинаково светит всем людям на земле. Как искушенному оратору, ему не составляло особого труда совершить плавный переход от хорошей погоды к судебному процессу, ради которого почтенные господа и собрались здесь. Но по мере того как он говорил, приподнятый тон его понемногу тускнел.
