Ст. 4 положения определяла компетенцию революционных трибуналов: дела о контрреволюционных деяниях и выступлениях, саботаже, дискредитировании Советской власти и шпионаже. В этой же статье было установлено, что революционные трибуналы самостоятельно определяли, имеет ли конкретное деяние политическое значение. В случае, если в деянии отсутствовала политическая компонента, его следовало передать на рассмотрение в народный суд. На практике же, как отмечают видные исследователи советского уголовного права, все происходило с точностью до наоборот. Функции народных судов в очень значительной степени были узурпированы революционными трибуналами, и в периоде 1917 по 1922 год правосудие по-советски осуществлялось именно этими органами[24]. Одновременно с ними функционировали созданные в декабре 1917 года «чека» (отделения Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем). Революционные трибуналы были учреждены для рассмотрения дел по таким преступлениям, как организованное неповиновение, саботаж и умышленная порча активов. По мнению профессора Г. Бермана, много лет посвятившего изучению советского уголовного права и процесса, изначально предполагалось, что революционные трибуналы «станут открытыми публичными судами, где обвинение и защита будут равноценно участвовать в рассмотрении дел. Но после убийства Урицкого и покушения на жизнь Ленина (30 августа 1918 года) формальности были отброшены». Н.В. Крыленко, прокурор по особо важным делам и впоследствии нарком юстиции, открыто заявлял от том, в юрисдикции трибуналов необходима полная свобода репрессий, расстрелы были повседневной практикой, а ценность трибунала или же его председателя определялась тем, в какой степени они оправдывали свое предназначение в качестве орудия террора[25]. Объявленный после покушения на Ленина «красный террор» стал «неотъемлемой частью официальной политики борьбы с контрреволюцией внутри страны и интервенцией за ее пределами»[26]. В этот период руководитель страны весьма недвусмысленно сформулировал основную задачу советского суда: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого»[27].
Несмотря на открытое поощрение властью применения судами террора и прямое указание давать ему обоснование, внешняя атрибутика все же должна была быть как минимум корректной. Именно поэтому изначально советские суды были названы народными: тем самым обозначалась возложенная на них высокая миссия отправления народного правосудия (в отличие от буржуазного дореволюционного правосудия). Для дальнейшего укрепления «народности» советских судов было принято решение о том, что дела следует рассматривать составами из трех человек, один из которых должен быть профессиональным судьей, а двое — представляющими народ заседателями. Однако эта бутафорика ожидаемого воздействия не имела. Народ, который заседатели представляли в процессе, их не полюбил, неуважительно именовал «кивала-ми» и к выполнению этой почетной обязанности советского гражданина не стремился. Истинная роль народных заседателей в советском суде стала очевидна в достаточно короткие сроки. Главная задача заключалась в полнейшем одобрении всего, что говорил либо делал судья. Выражение несогласия или, что еще хуже, выступление с собственным мнением, отличным от мнения судьи, было недопустимо. Стоит ли удивляться, что такой вариант «народного правосудия» не добавил популярности ни самым судьям, ни народным заседателям, ни суду как органу государственной власти.
Что же до полномочий и статуса судебных органов, говорить о независимой судебной ветви власти в тоталитарном государстве, где фундаментальным принципом являлся принцип единства власти, разумеется, не приходится. Напротив — суды были вторичны по отношению к административным органам, от которых они находились в сильнейшей зависимости. В не меньшей степени каждый суд зависел и от своего местного Совета народных депутатов. Зависимость эта формировалась в том числе и в сфере финансовых вопросов и социальных льгот: ведь советские судьи были одной из самых низкооплачиваемых ветвей юридической профессии. Медицинское обслуживание, квартиры, детские сады, путёвки и прочие льготы были фактором существенно более привлекательным, нежели скудная заработная плата. В совокупности со стабильностью все это делало судейские должности желанными для определенных категорий населения, что, в свою очередь, отразилось на гендерной специфике советского судейского корпуса.
