Истинным «Большим Братом» для советских судов и судей была конечно же коммунистическая партия. Подавляющее большинство судей были членами партии или как минимум кандидатами. Карьерные перспективы беспартийного судьи практически равнялись нулю, да и шансы избраться на судейскую должность для человека, не являющегося членом КПСС, были минимальны. Членство в КПСС было столь важным условием для получения статуса судьи потому, что тем формировался основной канал внешнего воздействия на судью и обеспечения его надлежащей управляемости. Все указания и инструкции, поступавшие из партийных органов, были обязательны для судей и подлежали неукоснительному выполнению. Именно тогда сформировался феномен «телефонного права». Обычно инструкции и приказы ретранслировались судье через председателя суда. Но в наиболее срочных и важных случаях инструкции и приказы отдавались напрямую судье посредством телефонного звонка. Но это были звонки рядовые, повседневные. А еще бывали и звонки страшные и способные иметь фатальное значение для карьеры конкретного судьи. Такими звонками провинившиеся судьи вызывались «на ковер» в местные партийные органы. Это был возможный вариант развития событий в случае вынесения судьей оправдательного приговора. Оправдательный приговор при советской власти рассматривался как происшествие чрезвычайного характера, и стандартным последствием такого шага было написание двух объяснительных записок. Одна ложилась на стол председателя соответствующего суда, другая направлялась в партийные органы. В случае, если содержащиеся в записке объяснения признавались неудовлетворительными, судья должен был предоставить их лично.
Еще одним фактором подчиненного положения советских судов являлось то, что с самого начала существования они активно использовались как орудие уголовных и политических репрессий наряду с революционными трибуналами. Но трибуналы в итоге прекратили свое существование, а функция осталась и перешла к судебным органам, которые чем дальше, тем больше становились неотъемлемой частью государственной репрессивной машины. В конце 1930-х годов суды уже имели четко оформившуюся репутацию карательных органов, чему немало поспособствовала деятельность «революционных троек», вершивших рассмотрение политических дел без какого-либо участия представителей защиты. Вопрос о необходимости защиты прав, свобод и законных интересов как рядовых, так и совсем нерядовых советских граждан попросту не возникал. К тому моменту искажение правосознания как профессионального, так и правосознания обычных людей уже достигло той степени, когда факт ареста у большинства вызывал единую реакцию: раз арестован — значит, виновен. Именно тогда признание стало первейшим и наиболее важным доказательством, и с учетом прямого указания закона на то, что суд «не стеснен никакими формальными доказательствами и от него зависит по обстоятельствам дела допустить те или иные доказательства или потребовать их от третьих лиц, для коих такое требование обязательно»[28], судьи как правило предпочитали признание всем иным видам доказательств.
