В одиннадцать часов, когда вся рота уже ушла на работы, Баранов приказал все парты в Ленкомнате сдвинуть к одной стене. Дневальные отдраили полы до совершенства, хоть кушай с них. Меня наш прапор отвёл в сторону для разговора :
- Ахмеджанов, тут туркмены будут принимать с вами присягу. По-русски они не говорят, так что я тебя очень прошу, нет, заклинаю, не устрой тут клоунаду, пожалуйста.
- С чего вы так решили, товарищ прапорщик?! Клоунаду вы уже устроили, если взглянуть на обстоятельства принятия присяги. Так что не волнуйтесь, мне нечего добавить к этому шапито.
Мы стояли в две шеренги. Первым командир роты вызвал меня. Выйдя из строя и повернувшись к нему лицом, я зачитал текст присяги, сноровисто подсунутый мне в кожаной папке замполитом. После, расписавшись в чём-то похожем на ведомость, я вернулся в строй. Процедура прошла одинаково для всех русскоязычных ребят.
Настало время туркменов. Нет, я не могу сказать, что плохо к ним относился. Скорее наоборот. Они были выдержанные, спокойные ребята. Никуда не лезли, ни на кого не наезжали, но и себя не давали в обиду. Друг за друга были горой. Главный среди них тоже не знал ни слова по-русски, но мы как-то сразу прониклись взаимоуважением: он - ко мне, я - к нему. Почему их не научили русскому, узнать мне было не суждено.
Каждого туркмена вызывал ротный. Тот выходил и вставал рядом с замполитом. Баранов тихо говорил пару слов из присяги, туркмен с чудовищным акцентом повторял их. Прошло полтора часа, пока пятерых азиатов смогли подвести к присяге. Я чуть с ума не сошёл за это время. В награду нам дали выходной до самого отбоя, но без выхода за пределы части.
Отправив своих ребят в учебный комбинат, я сбегал в столовку к Лёхе. Потом заскочил в кочегарку к ребятам. Я всех пригласил на обмывку присяги. К обеду подтянулись все мои новые знакомые. Повар и кочегары принесли столько разнообразной еды, что у моих сослуживцев голова закружилась и слюнки потекли. Анатолий Григорьевич достал несколько бутылок водки. Игорь вытащил из шкафа магнитофон. Мы себя хоть на время почувствовали как на гражданке. Было ощущение свободы и безмятежности. Казалось, что весь мир нам благоволит, а жизнь представлялась исключительно в розовом цвете. В общем, пьянка удалась на славу.
Довольные, пьяные и сытые мы прибыли в роту намного позже, чем к отбою, но нам и слова никто не сказал, только дежурный по части покачал головой и понимающе улыбнулся. Друзья помогли мне забраться на второй ярус. Лёг я на койку, не раздеваясь – в сапогах и мордой вниз, уткнувшись в подушку. Сашка - Варшава, мой сосед, протянул мне руку приветствия :
- С праздником, дружище.
- Спасибо, брат. - Прожевал я в ответ слова благодарности вперемежку с невесть как попавшим в рот уголком одеяла, пожимая впотьмах его руку.
Завтра утро начнётся для меня уже, как для настоящего солдата, принявшего присягу, а значит отвечающего за свои поступки юридически. Распустив слюни, как трудолюбивый паук паутину, по всей подушке, с улыбкой идиота, я проваливался в глубокий сон. Сон, где нет сержантов, где нет офицеров, где нет чёрных, где нет «шедевральной» столовой, где нет армии самой, чёрт побери. Сон счастливого человека с гражданки, мать вашу! Вольный сон вольного человека!
Честь имею. 2 - 28 июля 1988 г.
Первое утро после присяги ознаменовалось письмом из дома. Было это даже символично как-то. Сразу после завтрака я уединился за казармой, достал сигарету и дрожащими руками распечатал конверт. Почерк был отца. «Здравствуй, сынок». Такие добрые слова я уже давно не слышал. Слёзы непроизвольно навернулись на глаза и побежали неудержимым потоком. Я рыдал, рыдал навзрыд, как маленький ребёнок, никого не стесняясь. Мне в этот момент было плевать на всех и вся. Ничто не могло разорвать связующую нить с отчим домом. Краем уха, сквозь бурю эмоций, я услышал сочувственно:
- Первое письмо, видать, из дома парню пришло, вот и истерика у него.
Успокоившись, я прочитал его. Покурив, прочёл ещё раз. Потом ещё. Я всё никак не мог остановиться, хотя батя писал всякие банальности. Рассказал новости из дома. Советовал терпеть тяготы воинской службы. Наивный. Знал бы он как теперь в армии, не то что в его времена. Всё изменилось, причём в чудовищную сторону.