Ребята нам обрадовались. Для начала Гришка предложил нам папиросу, набитую какой-то странной травой. Прожив почти девятнадцать лет, я не знал, что такое конопля. Всё-таки в советское время учебные заведения оберегали от торговцев «дурью». И менты были порядочнее и человечнее. Сначала меня не зацепила «травка», но со второго штакетника я поплыл. Всё стало как в замедленной съёмке, было грустно и смешно одновременно. Потом захотелось жутко жрать. Вот тут-то нас с Марковым ребята угостили наваристыми щами с мясом. На второе была варёная картошечка с мясом.
- Ребята, откуда такая роскошь? – блаженно развалившись на диване, спросил я.
- Гав-гав, Серёга! – лукаво глядя на меня, ржали кочегары.
- Не понял, чего лаете, дурни?
- Это вам лаять надо, пацаны, мы уже привыкли за год собачатину жрать в голодные времена.
Только тогда я понял в чём дело. Я был в шоке, я всегда любил собак. А тут слопать её и в супе, и картошке. Самое интересное, что у меня не было рвотных позывов из-за брезгливости. Скажу честно, мне понравилось мясо. Володька вообще заявил, что с голодухи можно и чурбана какого-нибудь забить на шашлык.
Через неделю после начала апокалипсиса столовского в гарнизоне произошёл случай, вернувший в мгновение ока электричество. Вспышка, распалившая огромный костёр всеобщей ненависти, произошла там, где её не ждали.
Ночью блатные из нашего батальона решили сходить в самоволку в соседний посёлок. Поживиться хотели курами, яйцами в курятнике, может, если удача улыбнётся, то и корову втихую подоить. Короче, на промысел отправились. Воровать. Черноту население не любило, поэтому и не подкармливало как нас. Их возле забора задержал патруль комендантского взвода. Слово за слово, в общем - понеслось. С каждой из сторон по одному побежали за помощью к своим. Кто-то кого-то перехватил в дороге, кто-то увидел что-то из окна. Закончилось всё грандиозной дракой на плацу, в полутьме, при зловеще мерцающем синевой свете фонарей. Дрались не только краснопёрые с чёрными, но и все славяне выбежали против блатных биться. Стоял такой хруст сломанных челюстей, свёрнутых носов и проломленных черепов, что мне даже жутко стало. Черенки лопат, ремни, табуреты, вёдра, кирзачи и прочие подручные предметы мелькали перед лицом. Как меня там не прибили, до сих пор загадка. Хотя я особо-то и не лез в гущу, всё более наскоками нападал сзади с ремнём в руках и отскакивал обратно.
Бедные, перепуганные офицеры беспомощно бегали и пытались остановить кровопролитие. Куда там! Если бы они сунулись в толпу, то за их жизнь я и ломаного гроша не дал бы. Кто-нибудь, да отвёл бы душу на них. Остановились мы сами. Силы закончились, практически все были в боевых ранах, кто-то валялся в полной отключке. Победителей не было. Всем досталось. Очень многих потом госпитализировали с переломами, вывихами и т.д.
Командование, пораскинув своими мозгами, решило не доводить дело до критической точки и вызвало, наконец-то, электриков, закупило необходимые детали для трансформаторной будки. Что же мешало сразу это сделать? Почему довели тысячу людей до состояния диких зверей? Откуда такое равнодушие у офицеров к солдатам? Ведь по своей сути мы были дети ещё, матери наши отдали нас под их опеку, мы не прятались от призыва, мы честно отправились служить. Меня вообще поражало многое тут. Например, нам не платили семь рублей, так как мы на стройке должны, якобы, зарплату получать. Зубную пасту не выдавали, курево было дефицитом. Многие опускались до того, что подбирали окурки после офицеров.
Когда я только прибыл в часть, то поразился отвратительному запаху от постельного белья. Когда я спросил ребят, что это такое, то мне простодушно объяснили, что его посыпают дустом от платяных вшей. Утром просыпаешься, а тебя ведёт, как наркомана. Так за ночь надышишься. И вот в такой армии я хотел сделать блестящую карьеру офицера-танкиста.
Пришёл и мой черёд заступать дневальным в наряд по роте. Событие пришлось как раз на возвращение из санчасти Магомедова. Готовил меня в наряд Лисовский, парень из Новосибирска, он заступал дежурным по роте. Я побрился, подшил свежий подворотничок из чьей-то простыни, до блеска полирнул сапоги. Так как я был уже борзым капитально, то вторым дневальным дали азербайджанца – кто-то ведь должен был делать всю грязную работу. Ну не я же, в самом-то деле?! Азербайджанцы стояли в солдатской иерархии на самой низшей ступени, то есть были «чмырями».
Ровно в шесть часов вечера все наряды гарнизона стояли на плацу на разводе. Дежурный по гарнизону, какой-то майор, важно прохаживался вдоль строя и спрашивал уставные обязанности наряда у, как казалось ему, наиболее подозрительных служивых. Меня от греха подальше спрятали во вторую шеренгу, я же устав так и не то, что не читал, я его даже не открывал. Слава богу, пронесло, на меня сей важный чин даже внимания не обратил.