Ложась спать после отбоя, на чистейшее постельное бельё, я счастливо подумал, что попал в рай, поэтому решил задержаться тут как можно дольше.
Госпиталь. 16 августа – 23 октября 1988 г.
Всё оказалось тут не так просто, как мне вначале показалось. В госпитале преобладала «дедовщина», не такая, конечно, как в частях, но всё же.
В нашей терапии был дневальный, назначаемый из числа больных, который правда не стоял, а сидел на входе. Уборкой занимались тоже мы сами. Был ещё наряд в столовую, причём назначался он только из нашего отделения. Естественно, набирались солдаты из молодого призыва. «Деды», с видавшим жизнь видом, валялись на кроватях или меланхолично подгоняли нерасторопных «духов».
Как таковой «дедовщины» в госпитале не было, так, некоторое подобие её. И это понятно, всё-таки мы все тут собрались на лечение, а не тянули лямку армейской службы. Массового издевательства или избиения «духов» не наблюдалось. Правда, и заведующий отделением майор, фамилию которого запамятовал, был человек жёсткий. Он всех старослужащих предупредил, что если что-то вскроется, то без разбирательств сразу же отправит в дисбат. А кто хочет ещё лишние три года торчать вдали от родного дома, да ещё и за колючей проволокой?
Единственно, с кем мне пришлось столкнуться, так это со своим призывом. Меня они решили проверить на вшивость, мол, если струшу, то всю грязную и тяжёлую работу можно повесить тогда на меня. Но с этим я разобрался быстро: несколько драк – и меня признали своим. Причём, дрались мы благородно. По лицу и ниже пояса не били друг друга. Оказывается такие правила в госпитале были заведены чуть ли не со времён царя Гороха.
В первую неделю меня углубленно обследовали всевозможные врачи. Я себя даже почувствовал подопытным кроликом. Наконец, выявив всё же у меня язву желудка, сказалось всё-таки лечение дизентерии, мне назначили курс лечения и процедуры.
Старшиной терапии был «дед» Гена Дубовицкий, тоже из пациентов. Добродушный, деревенский парень. Уже в возрасте, на вид ему где-то около двадцати шести лет было. Поставили его насильно, он отрицательно относился к своей должности. Ему была неинтересна наша юношеская возня за место под солнцем. Все мысли его были о скором дембеле.
На второй день он подошёл ко мне и спросил где бы я хотел работать в нарядах. Из всего перечисленного им, я выбрал столовую. Не только из-за голода, этого вечного спутника всех молодых солдат, но и чтобы быть подальше от «дедов» и отделения вообще. К тому же тот, кто работал в столовой, не убирался в туалете. Весомый аргумент!
Как оказалось в будущем, я не прогадал! Карьеру я там сделал стремительную и славную! Начал с официанта, а закончил старшиной столовой!
Был, правда, один тип в нашем отделении, да к тому же из моей палаты. Редкая сволочь и мразь. Звали его Игорь Кухно, родом из Криворожья. Осенью ему на дембель уже, а он всё не успокаивался, так и норовил испортить жизнь молодым. Проходу никому не давал, просто со свету сживал. Покоя мы ему не давали тем, что условия тут были более–менее для молодых.
Постоянно кого-то припрягал постирать ему носки, майку. Любил зажечь спичку и скомандовать «отбой». Пока она горела, «дух» должен был раздеться и залезть под одеяло с головой. Кто-то плясал под его дудку, кто-то упирал. Ко мне он тоже пытался подкатить со своими заморочками, но всё, чего он сумел добиться, так это то, что полы в палате я мыл регулярно. Всё. На остальное я отвечал решительным отказом. Надо сказать, что невзлюбил он меня с первого взгляда, а уж когда узнал, что я из Москвы, так взъелся окончательно. Придирки были постоянные.
Поэтому в столовой я пропадал с утра до вечера, лишь бы эту рожу не видеть. Вскоре Кухно решил, что ночью мы должны жарить всем «дедам» картошку и заваривать крепкий чай. Так что практически каждую ночь они пировали до утра, а днём отсыпались. Чтобы хоть как-то отыграться на этой гадине, я стал харкать и сморкаться в сковородку с картошкой. Забавно было наблюдать, как они её поедают, смакуя и чавкая.
В остальном жизнь в госпитале была спокойная и размеренная. Отношение ко мне в принципе у всех было благожелательное. Я не наглел, ни в какие дела не лез, что всегда особо ценилось в мужском коллективе. Тем более как-то незаметно в отделении стала преобладать московская диаспора. И всё более из «дедов». Своим я в столовой подкладывал лучшие куски и поэтому ходил в любимчиках. К тому же обладал весёлым характером. В общем, я попал наконец-таки в свою среду! Меня москвичи быстренько выдвинули в старшины столовой, где я развил кипучую деятельность и неуёмную энергию. Начальница столовой не могла не нарадоваться мною.
