Ванята поначалу не чаял беды, и даже когда татары, выныривая из кустов обережья, стали обходить полк, и даже когда побежала городовая московская рать, чаял, что все еще можно поправить, а потому, прикрикнув на своих перепавших кметей, устремил вперед, вослед за старшим. И вправду, когда они, вырвавшись, не без потерь, из толпы беглецов, ринули в сабли и Ивану удалось сбить с коня и ошеломить татарина, показалось: все еще будет спасено. Что воевода Лев Морозов убит, они не ведали и рубились яростно, продвигаясь вперед, веруя в победу русских ратей и потому сами непобедимые. Но вот одесную и ошую не оказалось никого, и кони сами, взмывая на дыбы, остановили свой бег, и ярость битвы переломилась в стыд отступления. Последний раз мелькнул перед ним старшой, падая с перерубленным горлом, и Ванята, прижмурясь, ринул коня и рубанул вкось, отмщая убийце. Но тут, словно глыбы камней, повалились на него сабельные удары татарские, проминая шелом, уродуя кольчугу. Он отбивался, крутя коня, и конь был в крови, раненный, с отрубленным ухом; отбивался, потерявши копье, одною саблей отцовской — не подвела! — и конь вынес, и уже скакал на хрипящем и храпящем скакуне один, и злые слезы застилали глаза — как же так? Его догоняли. Он развернул коня, с криком: "Мамо!" — ринул его в напуск и, уже плача, рыдая уже, а зубами сжимая поводья, обеими руками вздынул и опустил саблю. Метил в голову, но татарин отклонился, и сабля вошла в шею, почти отрубив тому башку. Хлынула кровь, голова отвалилась в сторону, и второй из догонявших Ваняту, увидя это, поднял коня на дыбы и с орлиным клекочущим криком отпрянул в сторону.
— Мамо, мамо, маменька! — повторял Иван в забытьи, крутя саблей и вновь и вновь погоняя шатающегося коня.
Но, видимо, и у того кончались последние силы. Грянулся конь, Ванята пал, вылетев из седла. Добро, ноги не запутались в стременах. Он встал сперва на четвереньки, он плакал и, плача, искал уроненную саблю. Над ним остановился кто-то. Он поднял голову, думая, что враг, но это был один из его кметей, последний, что скакал в сугон. И Иван, тотчас устыдясь, утих, размазав грязь и кровь по лицу, вытер слезы, а оглянув, узрел и саблю свою. Но только поднял, вновь набежали татары, и они рубились, конный и пеший, рубились уже в забытьи, уже безнадежно, ожидая, что их вот-вот повяжут арканами. Но кто-то, видно из своих, скакал по полю, и кучка татар рассыпалась. Кметь спешился, ему пробило бок копьем, и Иван неумело перевязал рану. Израненные воины, цепляясь с двух сторон за седло и стремена раненого коня, побрели по полю невесть куда и зачем: не то искать своих, не то сдаваться в полон. Им казалось, что они уже бьются неведомо сколько времени, что минула вечность, что прошла вся жизнь, и прошлое — дом, семья, мама — виделось в бесконечном, уже почти небылом отдалении.
— Ты, Володь…
— Костюк я…
— Ты отколе, Костюк?
— С Пахры. Двое нас, братьев… А ты?
— С Москвы… Один у матери.
— Стой, Иван. Идти не могу боле!
Воин покачнулся. Смертная бледнота обняла чело, видно, рана была нешуточной.
— Давай подсажу в седло?
— Не… Невмочь. Ты… Возьми коня… Я лягу…
Иван оглянул поле. Думал, вечер уже, но вдали и вблизи все еще скакали, бежали и рубились. Дернув за повод, заставил скакуна лечь. Оба повалились, прижимаясь к теплым бокам лошади.
— Скачи, Иван! Може, доскачешь, а меня оставь! — просил кметь.
— Молчи, Костюк! — возможно суровее отозвался Иван и вновь безнадежным взором окинул поле.
Татары одолевали, и им самим остало недолго ждать: первая же ватага заберет их, раненных, в полон. "С Васькой свижусь!" — горько пошутил сам над собою Иван, и сердце заныло: неужто в полон? А родина? Русь? Он еще мог драться! Вот сейчас вздынет саблю, подымет коня… Костюк лежал на спине, суровый и бледный, шептал что-то, видно молился. Иван поискал солнце: думал, дело к ночи, но солнце стояло еще высоко. Бой зачинался в шестом часу утра, а сейчас был, судя по солнцу, едва девятый. "Неужто всего два часа бьемся?" — удивился Иван. Он вновь внимательно оглядел Костюка, тот продолжал шептать, прикрывши глаза, бредил. Трогать его было бесполезно, да и незачем, кметь умирал. Вспомнив про плетеную баклажку на поясе, Иван напоил Костюка водою. Тот глубоко вздохнул.
— Спаси Бог! — сказал и замер, редко и неровно дыша.
— Костюк! — позвал Иван. — Костюк! Костюк!
— А, чево? — отозвался тот наконец.
— Татары близь! Я поеду, Костюк?
— Езжай! — разрешил тот. — Мне уже не поможешь… Ничем… А, даст Бог, после боя, коли одолеют наши… може, и доживу. Воду оставь…
Иван вложил в руки Костюка баклажку, рывком поднял коня, взмыл в седло. Татары рысили россыпью, иные на арканах волочили пленных. "Не дамся!" — подумал Иван.
