На него снова ринули. И вновь, мокрый, кровавый и страшный, в клокастой бороде, в избитых доспехах, подымал он меч, гвоздил и гвоздил, задыхаясь, хрипя, и, как ратник Иван звал матерь, так князь Дмитрий звал Дуню, жену, и детское было, смешное: пасть ей в подол лицом и плакать и каяти, что не вышло из него героя, что не может, не в силах он, и что потеряна рать, и скоро сам Мамай придет на Москву…
Он падал, вставал, снова шел, рука, сведенная судорогою, застыла на рукояти меча — не отлепить! Неживую, подымал все же и снова рубил невесть по чему, и вновь кто-то спасал его и куда-то вели, узнавая, и уже в полусне, в истоме смертной увидел, как положили его ничью на землю и его же мечом, вывороченным из скрюченных пальцев, срубили несколько зелено-желтых золотых березок и обрушили сверху на него. И больше князь ничего не помнил, не слышал, не зрел, ни короткого смертного боя его спасителей с татарами, ни падения мертвых тел и всхрапнувшего коня, что едва не упал, спотыкнувшись о могутное тело князя, ни того, как отхлынул бой, ни далекого пенья рожков русской рати — Дмитрий был в глубоком обмороке.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Ягайло все так же лежал, утопивши лицо в кошмы, когда в шатер посунулся старший воевода.
— Я же просил! — вскинулся было Ягайло.
— Гонец от Мамая! — отмолвил тот. — Кажут, подается Москва. Перемолви с има, княже!
Он вскочил, отчаянно и обреченно вскинул подбородок. Долго застегивал сверх атласного летника парадный пояс с византийскими капторгами, пальцы не слушались. Уже надевая шапку с долгим, свисающим набок верхом, подумал: ускакать, смыться? Но посол ждал у шатра. Не ползти же змеей вон, поднявши заднюю полу!
Вышел. Заботно жмурясь от солнца, скользящим боковым рысьим взглядом проверил: много ли ратных в оружии близ него? Кмети держали копья в руках. Нахрабрясь, взглянул на татарина, смуглого, в черной негустой бороде, широкого в плечах. И татарин, уже понявший, что рать Ягайлы не тронулась с места, мрачно поглядел на него, невесело показавши белые крепкие зубы, усмехнул:
— Что ж ты, князь? Торопись! Не то и к зипунам не успеешь! Левое крыло московитов разбито, передовой полк вырублен весь! Знамени уже нет! Коназ Дмитрий убит! Нажми на правое крыло, там твои братья и вороги твои, Ольгердовичи! Сокруши их, и будем делить полон! А там — пойдешь на Москву! Наберешь серебра и рухляди! Рабынь! Красивых урусутских девок! — Татарин усмехался зло, глядя Ягайле в глаза. — Не будь трусом, князь! У тебя сильная рать!
Толмач переводил, не щадя Ягайлы. Услышавши слово "трус", Ягайло побледнел от гнева:
— Думай, что говоришь, смерд! — отмолвил с тихой угрозой.
— Моя не смерд! — тотчас перевел толмач. — Моя оглан, Чингисид, моя может стать ханом! Так она говорит! — требовательно добавил толмач, оборачивая лицо к великому литовскому князю.
— Не будем ссориться, князь! — примирительно вымолвил татарин, завидя, как меняется лик Ягайлы. — Мамай и ты — союзники, и оба — враги Москвы! Мамай просит тебя поднять войска! Он почти победил! Хочешь ли ты оставить своих воинов без добычи?
— Хорошо, — отмолвил Ягайло после долгого молчания. — Я выступлю! Прикажи свертывать шатры! — повелел он громко. И по тому, как готовно помчались вестоноши, понял, что войско, истомясь, рвется в бой. — Скачи к Мамаю! — сказал. — Повести, что мы выступаем. Скоро!
И пока татарин, намеренно медля, садился на коня, а кмети яро убирали шатры, торочили поводных и седлали боевых коней, Ягайло все стоял, выпрямившись и глядя сурово. И пока отъезжали татары, продолжал глядеть им вслед и, уже только когда те скрылись за дальним лесным островом, поворотил гневное лицо к воеводам:
— Проверить подковы у всех коней! Ежели надобно — перековать! Проверить сряду! Ратники должны быть готовы к бою! И послать вестоношей, пусть вызнают, где теперь князь Олег. Без того выступать нельзя!
И когда поскакали с приказами, уменьшившейся дружине ближней высказал возможно строже:
— Ежели Дмитрий убит, московиты долго не простоят. Но тем паче мы не должны спешить и бросать полки в бой очертя голову!
Строго сказал. И кажется, проняло. А когда уже и эти отъехали и остался токмо свой воевода со Скиргайлой, им двоим высказал:
— Пока не побегут мои братья и не отступит Олег, мы будем ждать!
— Станем побеждать, не ратясь? — уточнил, кривясь, воевода.
А брат промолчал. Решил, видно, не токмо не спорить, но и не думать вовсе, делая то, что повелит ему старший брат. И это было лучше всего! Одному Скиргайле и высказал с глазу на глаз:
— Гонцы будут ко мне — не пропускать! И боярам всем: до моего приказа стоять на месте!
Нетерпеливым мановением руки отогнавши холопов, что намерили уже снимать княжеский шатер, и отогнув завесу входа, он полез внутрь, сполоборота повелев:
— И ко мне — никого! Пусть ждут!
В шатре он уселся на груду кошм, подобравши ноги под себя. Положил рядом саблю, утвердил перед собою крест. "Я молюсь!" — высказал сам себе вполгласа и замер, хищно оскалив зубы, готовый вскочить, кричать, драться, ежели его силой поволокут из шатра…
