— Наши тамо… — неопределенно и сожалительно повторил Владимир Андреич. — Микула Василии и Федор Романыч Белозерский с сыном… Их жалко! — К счастью для исхода сражения, Владимир не мог представить себе, что туда же устремил и сам великий князь.
— Жалко всех! — строго отверг Боброк, повторивши слова древнего хронографа: "Не на жен есьмы пришли, но на мужей! А брани без мертвых не бывает!"
— Так-то оно так… Эх! — Владимир Андреич забрал бороду горстью, голову в плечи втянул. — Чую, князь, что ты прав, а душа болит. Изболелась вся! И руки так и зудят по оружию!
— Верю. Жди. Проездись, глянь, поснидали кмети али нет? Будут прошать, отвечай: "Скоро!"
Князь Владимир соколом взлетел в седло, с шорохом осыпая прошлогодний прах, помчал вдоль дубравы.
Боброк вытянул ноги, прислонил стан к дереву, полузакрыл глаза. Холоп, дождавши кивка господина, свернул и спрятал в торока рушник, прибрал остатки трапезы. Отворотясь приличия ради, догрыз кость и доел недоеденный хлеб. Подскакивали послухи, говорили негромко, каждый свое. Боброк кивал, все так же безразлично полузакрыв глаза. Лишь когда донесли, что и личная гвардия Мамая, полк богатуров, чьи родословные древа сплошь восходили к монгольским и меркитским предкам, готовится выйти в дело, глаза у него вспыхнули, как у снежного барса, почуявшего добычу.
— Ступай! — сказал. — Погоди! — добавил и, выудив из калиты, подал кметю золотой корабленик.
Владимир Андреич, обскакавши стан, снова подъехал к дубу, под которым сидел, не шевелясь, Боброк.
— Кмети ропщут! А левое крыло наше бежит! — прокричал он. — И большой полк уже подается!
Они уперлись глаза в глаза друг другу, и Владимир не выдержал первый, опустил взгляд. Угрозы поднять и повести рать как-то не вымолви-лось.
— Коня не запали! — сказал Боброк негромко. — Дай хоть перед боем отдохнуть жеребцу. На этом поскачешь?
— Да, на этом! — растерянно отмолвил Владимир и, соскочив наземь, сунул повод стремянному: — Поводи!
Серпуховский князь был почти в отчаянье, он не понимал Боброка и все более и более гневал на него: когда же, когда? А может быть, Митя прав и Боброк хочет нашего поражения? Нелепая, глупая, злая — от горячности молодых лет — явилась у него в голове эта мысль. Глянул обрезанно: закричать? Восстать? Но был нем Боброк, продолжавший подпирать собою дерево. Хладен и нем. И только по стиснутым на колене побелевшим пальцам можно было догадать, чего это ему стоило. Оба молчали. Сквозь кусты с шорохом продрался очередной вестоноша. Наклонясь, повестил что-то.
— Вышли? — переспросил Боброк.
— На Буйце уже! Овраги обходят!
Резко, так что веером полетел прах и сухой дубовый лист, Боброк встал. Не глядя на Владимира Андреича, негнущимися шагами пошел вперед, к опушке, туда, где на врытом шесте укреплена была верткая оперенная стрела. Владимир, мало понимая, спешил следом. Оба задрали головы. Стрела, бешено дергаясь в разные стороны, все же чаще всего указывала оперением в сторону битвы. Боброк послюнил палец, поднял вверх, словно бы указуя небесным силам, и, когда захолодело с той, противоположной стороны, уверясь окончательно, что пора, торжественно и грозно оборотил взор, блистающий, металлический, уже не человеческий, а словно бы взор архангела, созывающего небесные рати. Владимира Андреича отшатнуло аж, все дурные мысли вылетели из головы, понял: вот оно!
— Труби сбор, — спокойно, не повышая голоса, произнес Боброк разом подскочившему молодшему воеводе и прибавил так же негромко, но с властною сдержанною силой: — Коня!
Князю Андрею Ольгердовичу не понадобилось даже гонца от Боброка. Увидав массы движущейся на рысях конницы под русскими стягами, он радостно поднял воеводскую булаву и отдал приказ. Задудели трубы, запели рога, ударили в литавры и цимбалы. Громада конницы правого крыла, три часа отбивавшая ордынские приступы, вся разом пришла в движение и с дробным, рокочущим гудом десятков тысяч копыт покатила вперед.
Лава — это когда конные воины скачут не строем и не густою толпой, а — россыпью, в нескольких саженях друг от друга, и каждый из них имеет поэтому свободу маневра: бросить копье или аркан, рубиться саблей, поднять коня на дыбы, отпрыгнуть в сторону, уходя от копейного острия… И это может каждый воин, на всю глубину скачущей конницы, а не только передовые ряды. То есть каждый прорвавшийся внутрь лавы противник обретает вокруг себя готовых к бою воинов и неотвратимо гибнет под их саблями. С конною лавою справиться может разве что пулемет. Потому-то этот строй, измысленный степняками и талантливо использованный Боброком в Куликовской битве, и продержался позднее, во всех кавалерийских сшибках нашей казачьей конницы вплоть до начала века XX, вплоть до Гражданской войны…
