Помнил ли сухощавый согбенный внимательноглазый старец с морщинистым жестоким лицом, с беловатой полоской слюны меж сжатых усохших губ, с недобрым взором, с нечистым дыханием, с костистыми, словно лапы ястреба, дланями по-старчески все еще крепких рук, помнил ли он себя, тогдашнего, юного, свое полыхающее румянцем лицо, свой победно-мерцающий манящий взор и те, небылые уже, долгие ресницы и крупные кудри, когда-то покрывавшие облыселую голову? Помнил ли речи те, сладость тех давних поцелуев, трепет девичьего тела, юные груди, жаркое дыхание высокой породистой девочки-жены и ее мглящийся, у него в объятиях, взор?
Того — не помнил уже. А запомнил, и помнил до гроба дней своих, разговор с нею в сокровищнице вельяминовской, когда казала ему, гордясь, молодая жена лалы и яхонты, смарагды и бал асы, цепи, кубки, чаши и блюда, злато-серебряное великолепие, драгоценные ткани, летники и опашни, связки дорогого соболя, резные, рыбьего зуба, посохи и ларцы… И как подняла, держа в руках, любуя сама, тяжелый золотой пояс с капторгами, украшенный золотом, финифтью и камнями.
— Гляди! Такого-то и у самого великого князя нет! Матушка первая выходила за батю, дак ей и пояс от деда пришел набольший, этот вот! А Евдокию — ту уже после отдавали за князя Дмитрия, и пояс ей пришел меньшой, победнее!
Разговор тот случился у них после смерти Микулы, павшего в битве на Дону. Родовые сокровища, частью увезенные, частью закопанные в землю верною прислугой, уцелели. И теперь юная жена Ивана Всеволожа, ставшая, после смерти родителя, неслыханно богатой наследницей — почитай, все волости Микулины по грамоте отходили ей одной! — казала супругу богатства и сряду. И пояс золотой, сверкающий, тяжко висел у него перед лицом молчаливым укором, молчаливым напоминанием того, что он, Иван, Рюрикович древнего рода, не более чем принятой бедный зять в доме богатого тестя. И, вспоминая величественную стать, тяжелые руки и властный взор покойного Микулы Василича, Иван с замиранием сердца прикрывал очи. Он и теперь, после гибели Микулы на Дону, продолжал люто ненавидеть тестя, тем паче что был обяан ему всем: волостьми, богатством, молодою женой, — так ненавидеть, что порою тяжко было и вздохнуть. Ничем, ничем! Ни властью, ни почетом, ни яростью бранной, ни тем паче богатством не был он, Иван, равен покойному Вельяминову! И днесь, уже после смерти Микулы, все одно должен притворяться он, князь, перед боярской дочерью (и княжеской, да, и княжеской!). Все одно должен притворы строить и таить в себе, давить гибельную нелюбовь к родителю юной жены.
Смежил очи, отокрыл. Все так же висел на недрогнувших женских руках золотой пояс, который она теперь, на миг забывши даже о муже, любовала взором. Тяжелый пояс. Мужской. Знак благородства и власти. С капторгами и самоцветами. Паче княжего самого! Глубоко вздохнул, опоминаясь. Бледнота, залившая было чело, теперь, от прилива крови, сменилась жарким румянцем… Пол века пройдет, не забудет он пояса того! Но и многих других зато заставит попомнить!
А у отца Иванова, родителя-батюшки, своя явилась зазноба — к Акинфичам.
Взял под себя Белозерское княжество великий князь Дмитрий. Не по праву взял! Акинфичи подговорили, тот же Свибл! Дак мало того: нынче Свибл обхаживает князя, хочет юную Аграфену Александровну, одну из сестер убитого на Воже Дмитрия Монастырева, сватать за Ивана Андреича Хромого, хоть и думного боярина, а старика, уже за сорок летов, вдовец! А главная-то зазноба в том еще, что в приданое хотят забрать волость Ергу на Белоозере, огромную волость! Опять же не по праву! Малолетние братья Мити Монастырева, Иван с Василием, останут ни с чем. Лишает их вотчины Иван Хромой! Всеволожам в том — обида кровная, родичи все же!
Так-то сказать: по младости Вани с Васей опекуном обоим белозерскому князю быть. Но князь, Федор Романыч, вместе с сыном Иваном убиты на Дону, остался малолетний внук, Костянтин. Но его-то москвичи и свели с удела! И все повторяется, как некогда с можайским ихним родовым княжением!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
А у Дмитрия Иваныча… А у Дмитрия Иваныча голова об одном болит: где взять серебра для Орды! Давеча, после победы на Дону, свою монету затеяли чеканить, и то все дымом с Тохтамышева разорения. На этом и задумал сыграть — и сыграл! — Федор Свибл.
— Дак вот, княже! — Свибл опасливо смотрит в хмурый княжой лик.
Митрий-князь раздобрел опосле всего того, пакости той татарской, да не по-доброму раздобрел, вишь! И мешки под глазами… Детей-то делат, однако! Молод ищо, авось и оклемает опять!
На всякий случай присматривался Свибл и ко княжичу Василию. Мал, десять летов давно ли и минуло, дак ежели, не дай Бог… А что ежели? Отрок княжой на все масленые подходы только супит взор да таково-то поотмотнет головою… "Да! Не полюби я ему, — думает Свибл, — дак у князя ребят-то полон короб! Не на тебе одном, Василыошко, свет-от клином сошел! Ето батька твой был един как перст, а тут — из кого хошь выбирай!"
