Иванок хлестнул прутом коня, погнал по краю просеки. Поравнявшись с неподвижной фигурой монаха, сдёрнул с головы кепку и сказал негромко:
– Здравия желаю, отец Нил!
– Здравствуй, братец. Храни тебя Гоподи!
Нил поднял руку, и конь остановился. Иванок дёрнул повод и хотел было объехать монаха, но конь стоял как вкопанный.
– Не ожесточайся. Не превращай сердце в камень. – И Нил перекрестил Иванка.
Воронцов спешился, поздоровался. Нил протянул свою тяжёлую мужицкую ладонь, неожиданно крепко пожал руку Воронцова.
– Садись, солдат, садись на конь и поезжай со спокойной душой. Ничего и никого не бойся. Так всё и перетерпишь с Божией помощью. Евсеюшке поклон. Ежели силы Бог даст, навещу его. А когда, не знаю. Поезжай. Тебя уже там ждут. И дома, и в окопах. А усталость надо перешагнуть. Перешагнёшь. Поезжай со спокойной душой. Судьбы не объедешь. И за ним… – Нил указал в глубину просеки, где покачивалась спина Иванка. – За ним присматривай. Головушка неразумная.
Воронцов вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал догонять Иванка. Хотел спросить Нила, и уже в уме приготовил вопросы, а монах сам всё сказал. Будто заглянул в его усталую душу, замутнённую сомнениями.
Ехал и думал. Думал о том, что только что услышал. Перебирал в памяти слова монаха Нила. И вроде легче стало на душе. И усталость, как дождь, который уже прошёл и не повторится, высохла на плечах и уже не давила своей подспудной тяжестью. О детях не спросил, спохватился он и оглянулся. Но никого уже не было в дальнем конце просеки, где минуту назад он расстался с отшельником. Да что о детях спрашивать, успокоил он себя, о детях надо не монаха пытать, а себя. Кого ж ещё? Только себя.
В полночь они подъехали к Прудкам.
Зинаида засветила керосиновую лампу. Быстро накрыла на стол. Над печным плечом колыхнулась шторка. Послышался голос Петра Фёдоровича:
– Слава тебе господи, вернулся. – И минуту спустя: – Коней-то пригнали?
– Целы кони, Пётр Федорович. Иван Степаныч и хуторские велели кланяться.
– Все живы-здоровы?
– Все.
– Зина, – позвал Пётр Федорович дочь, – накорми жениха. Я уже вставать не буду. Спина моя что-то залиховала. А ваше дело молодое…
Зинаида подливала Воронцову молока. Стоило ему отпить несколько глотков и поставить на стол кружку, она тут же со смехом подливала в неё из глиняного горлача. Глаза её лучились, щёки румянились, и вся она, казалось, была окутана тем трепетным нежным сиянием, которому причина может быть только одна. Воронцов следил за её взглядом, за движением рук, за тем, как она ловко подхватывает горлач и тянется к его кружке, как дрожат её губы. Он через стол чувствовал тепло, исходящее от её плеч и шеи, от того румянца, который играл на её коже.
Не спалось за шторкой и Петру Фёдоровичу. И погодя, через вздох, тот подал голос:
– А хорош пол у нас вышел, Ляксан Григорич! А?
Зинаида не выдержала, прыснула. Залилась румянцем ещё гуще. Засмеялся и Воронцов. Радостно вздохнул за шторкой и Пётр Фёдорович.
– А Степаненковы как рады! – всплеснула руками Зинаида, стараясь увести глаза и мысли Воронцова на какую-нибудь другую тему. – Тятя, слышишь? Дядя Митя приказал соломы наносить. Застелили холщовым полотном и спят теперь вповалку. Вокруг печи!
– Ну так разве ж не радость?! После землянки! Скоро всем хаты отстроим.
– Как тут Анна Витальевна? – тихо спросил Воронцов Зинаиду.
– Обживается. Ничего, привыкнет. Алёша вначале спал с нею. А потом попросился туда, к ребятам. Они там, на печи, тоже теперь, как на соломе у Степаненковых. Сам видел. Колхоз!
Воронцов, когда зашёл в дом, первым делом взглянул на спящих детей. Улита лежала с краю, разметав во сне голые ножонки. Рядом, уткнувшись в подушку, посапывал Алёша. А дальше по ранжиру лежали Колюшка, Федя и старший Прокопий. Воронцов поправил одеяло, укрыл дочь, потрогал её льняные волосы. Сказал Зинаиде шёпотом:
– Как воробьята.
– Точно-точно, – засмеялась она.
О том, что произошло в овраге в лесу между хутором и аэродромом, он не рассказал ей ни ночью, ни на следующий день. Только Анне Витальевне, которая за завтраком несколько раз вопросительно взглянула на него, он сказал:
– Георгий Алексеевич просил передать, что…
Она вся вытянулась навстречу.
– …что он любит вас и что он обязательно разыщет при первой же возможности. И ещё: чтобы вы берегли сына.
Она молча кивнула с благодарностью и улыбнулась. Как будто большего и не ждала…
В полдень к дому подъехала повозка. Иванок привязал вожжи к скобе, вбитой в воротину, и постучал кнутовищем в окно:
– Сань! Ты собрался? А то уже пора.
На его нетерпеливый стук вышла Зинаида. Не затворяя за собой двери, позвала с крыльца:
– Зайди, Иванок! Молочка попей. В дорогу.
– Молочка-то в дорогу можно, – согласился он и внимательно посмотрел на Зинаиду, словно пытаясь увидеть какую-то важную перемену, которая непременно должна была в ней произойти. Но сколько он к ней ни приглядывался, ничего такого не заметил…
