По счастию, Витте начинает выходить на разумный финансовый путь, недостаток теоретических сведений начинает восполняться сведениями практическими, приводящими его к разумным заключениям на особенности людей, у дела стоящих, — поддержать его в новой манере, даже разделить ответственность за разумные действия, а не дрожать пред журнальными выходками.
23 апреля. Воскресенье. Провожу дообеденное время на гусиной охоте вместе с Юсуповым. Охота безрезультатна. Со мной едет Лобанов, чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от своих японских усложнений.
24 апреля. Понедельник. Лобанов, переехавший на днях из нашего дома в свой министерский дворец, телефонирует, чтобы я зашел к нему на утренней прогулке.
Захожу к нему в 9 часов и узнаю, что по возвращении с нашей вчерашней охоты он нашел доставленную ему в его отсутствие телеграмму о том, что Япония соглашается исполнить наше требование о том, чтобы ей не было предоставлено никаких на материке поземельных приобретений[446]. Лобанов тотчас телеграфировал это известие Государю, от которого получил любезнейшее, сердечно теплое и исполненное благодарности письмо.
Дело в том, что его заслуга действительно велика: за все время ведения китайско-японской войны[447] господин Гире не выработал никакой программы, которая могла бы быть предъявлена Японии, на том будто бы основании, что никто не мог ожидать успехов, ими одержанных. При вступлении Лобанова в министерство он нашел дело в весьма плохом состоянии: Китай был уничтожен, и ему оставалось преклониться пред требованиями Японии, в числе коих главную роль играла уступка полуострова[448], приближавшая к нашей границе опасного по своим успехам в военном деле и промышленной деятельности врага. Тогда Лобанов поспешил составить соглашение с Францией и Германией, а затем в совещаниях, по сему предмету собиравшихся под председательством великого князя Алексея Александровича, выступил приверженцем решительных действий против Японии в случае отказа с ее стороны. Дело было и серьезно, и рисково. Англия, с которой мы в последнее время сблизились, отказалась от всякого в этом соглашении участия и глядела очень косо на проявляемое нами на Востоке влияние. Французское правительство, согласившись в принципе, как скоро дело дошло до возможности военного столкновения, стало опасаться и вмешательства Англии, и журнальных нападков, и парламентских интерпелляций. Вчерашней телеграммой всем этим усложнениям положен конец, и новое царствование на первых же порах получает ореол серьезного дипломатического успеха, коим обязано своей прозорливости и решимости.
Во все времена и у всех народов первостепенное значение имели порядки землевладения, но едва ли где и когда-либо более, чем теперь в России, они заслуживали неотложного устройства.
Девятнадцатое февраля 1861 года смелой, счастливой операцией вскрыло перезревший на русском государственном теле нарыв человеческого рабства. Освобождая крестьян, составители крестьянского положения понимали недостаточность хотя и громадного, но единичного мероприятия, они упомянули о необходимости в будущем ряда мер для довершения дела, коему они положили, правда, крупный, но лишь первый камень. Озабоченное злобой дня, обрадованное достигнутым успехом правительство обратило камень этот в пьедестал своей славы и, взойдя на него, не пошло далее. К тому же внимание законодательной власти привлекали многочисленные вопросы, настоятельность разрешения коих памятна людям, переживавшим эту эпоху. Последовали законы, обилие и поспешность составления коих, быть может, отозвались на их обдуманности, но так или иначе заботы обращались к самым различным сторонам государственного управления, крестьянский же вопрос почитался не требовавшим более законодательного попечения.
Между тем деревня — эта ячейка, из которой вырастают благоденствие и сила царств, — начинала твердить иное.
Освобожденный от власти и опеки помещика крестьянин очутился внезапно лицом к лицу с новой непосильной для него действительностью. Ни его прошедшее, ни экономическое его положение, ни умственное развитие, ни климатический гнет, ни отсутствие всякого руководительства, ни сбивчивость вновь нахлынувших понятий, неопределенность вновь дарованных прав не представляли задатков плодотворного труда, а тем временем тягость платежей увеличивалась, помещик исчезал, а с ним вместе исчезала естественная и обычная доселе в бедствиях помощь; рядом с прежними чиновниками появилась новая толпа правительственных и выборных, дорого стоящих блюстителей общественного благочиния, а подчас и собственного благополучия. С каждым днем осязательнее надвигалась бедственная туча разрушительной силы и заедающих народ нравственно темных ее представителей.
