Новое помещение, только что крашенное (бывший конфексион Мандля), с утра набивается писателями, художниками, учеными, которые дежурят у разных дверей или мечутся из комнаты в комнату. Вначале часов до двенадцати лица у них живые, глаза блестящие, но часам к двум они превращаются в идиотов. На каждом лице — безнадежность. Я встретил там Любочку Гуревич, Сергея Городецкого, Володю Фидмана, скульптора Андреева, Тулупова, Дину Кармен, у всех тот же пришибленный и безнадежный взгляд. Тихонов там днюет и ночует. Я еще не знаю о судьбе Синга, но Мещ. ко мне теперь гораздо ласковее: он прочитал «Мойдодыра» и горячо полюбил эту книгу. «Читал ее два раза, не мог оторваться». «Мойдодыру» вообще везет: все хвалят его, и вчера в Госиздате Корякин (жирный человек) громовым голосом декламировал:
Надо, надо умываться
По утрам и вечерам,—
но никто и не подумает дать об этой книжке рецензию, а, напротив, ругают как сукина сына. <...>
Дикий о портрете
Троцкого: «фармацевт,
В Москве теснота
ужасная; в квартирах
установился
особый
27 февраля. Вчера
сидел в Госиздате
с 11 ч. до половины
5-го и, наконец,
подписал договор.
О, как болела
голова, сколько
раз по лестнице
вверх и вниз.
Два раза переписывали.
<...> На следующий
день я был у
Пильняка, в
издательстве
«Круг». Маленькая
квартирка, две
комнатки, четыре
девицы, из коих
одна огненно-рыжая.
Ходят без толку
какие-то недурно
одетые люди
— как неприкаянные
— неизвестно
зачем — Буданцев,
Казин, Яковлев
и проч. Все это
люди трактирные,
Пильняк со
всеми на ты,
рукописей ихних
он не читает,
не правит, печатает
что придется.
В бухгалтерии
— путаница:
отчетов почти
никаких. Барышни
не работают,
а болтают с
посетителями
— особенно одна
из них, Лидия
Ивановна, фаворитка
Пильняка. Деловою
частью ведает
Александр
Яковлевич
Аросев — плотный
и самодовольный.
В распоряжении
редакции имеется
автомобиль,
в котором чаще
всего разъезжает
Пильняк. Я с
Пильняком
познакомился
ближе. Он кажется
шалым и путаным,
а на самом деле
— очень деловой
и озабоченный.
Лицо у него
озабоченное
— и он среди
разговора, в
трактире ли,
в гостях ли —
непременно
удалится на
секунду поговорить
по телефону,
и переход от
разговора к
телефону — у
него незаметен.
Не чувствуется
никакой натуги.
Он много говорит
теперь по телеф.
с Красиным,
хочет уехать
от Внешторга
в Лондон. Очень
забавна его
фигура, длинное
туловище, короткие
ноги, голова
назад, волосы
рыжие и очки.
Вечно в компании,
и всегда куда-нибудь
идет
Городецкий! В палатах Бориса Годунова. С маленькими дверьми и толстенными стенами. Комнаты расписаны им самим — и недурно. Электр. лампы очень оригинально оклеены бумагой. Столовая темно-синего цвета, и на ней много картин. «Вот за этого Врубеля мы только что заплатили семь миллиардов»,— говорит Нимфа. Нимфа все та же. Рассказывает, как в нее был влюблен Репин, как ее обожал Блок, как в этом году за ней ухаживал Ф. Сологуб. Они были в Питере и пили с Сологубом в «Астории». Пришел Сергей — и показался мне гораздо талантливее, чем в последние годы. Во-первых, он показал мне свой альбом, где действительно талантливые рисунки. Во-вторых, он очень хорошо рассказывал, как он спасал от курдов армянских детей — спас около трехсот. В комнате вертелся какой-то комсомолец — в шапке, нагловатый. У Нимфы на пальцах перстни — манеры аристократические,— великосветский разговор. Городецкий такой же торопыга, болтун, напомнил прежние годы — милые.
Вечером у
Маяковского.
<...> Пирожное
и коньяк. Ждут
Мс Кау'я. Наконец
начинает читать.
Хорошо читает.
Произнося
по-хохлацки
...Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяк. согласился позировать. Но тут вмешалась Лиля Брик. «Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист — и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману — он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает».
