Муре очень
нравится Пушкин.
31 августа. У Тынянова нет денег жить на даче. Он уехал с женою и Инной неделю назад и в залог оставил свои вещи. Сегодня привез в пансион деньги, приехал за вещами. Мы с ним славно говорили о Глебе Успенском и Щедрине. Он говорит, что Лесков ему гораздо дороже Тургенева, что Эйхенбаум неправ, выводя Лескова от Даля. На Лескова явно влияла манера Тургенева. Возмущались мы оба положением Осипа Мандельштама: фининспектор наложил на его заработок секвестор, и теперь Мандельштам нигде даже аванса получить не может. Решили собраться и протестовать. Увидеть бы Калинина или Каменева.
Сегодня купался в реке: великолепно. Вообще день замечательный.
Мура: —А неужели Гайавату не Пушкин написал?
4 сентября. Вчера был в городе. Получил новые повестки от фининспектора. В Госиздате встретил Сологуба. Он вместе с Фединым и др. писателями сговаривался с Ионовым насчет хождения в субботу к стенам Академии с приветствием. Я заговорил о том, что хотя бы к 200-летию Академии следовало бы снять с писателей тяготы свободной профессии. Свободная профессия — в современном русском быту — это нечто не слишком почтенное. 2-го сентября судили какую-то женщину, и одна свидетельница на суде оказалась нашей сотоваркой:
«Леля с Казанской улицы» —совсем молоденькая, в скромном синем костюме, на вопрос: чем занимаетесь? — отвечает громко и отчетливо, даже с бравадой:
— Свободной профессией!
— Какою же?
— Я — проститутка!
Нужно хлопотать о том, чтобы нас признали по крайней мере столь же полезными, как сапожников, стекольщиков и пр.
Сологуб возразил. Четко, с цифрами, подробно, канительно стал он доказывать, что с нас должны брать именно те налоги, какие берут.— Я изучал законы о налогах, и я вижу, что берут правильно...
Но другие писатели с ним не согласились — и назначили на 4 часа собраться в Союзе Писателей. Я собрался — но никто не пришел, кроме Сологуба и Борисоглебского. На столе были пачки книг (по большей части хлам), пожертвованных «Союзу» Ионовым.
Сологуб разбирал
эти книги, надеясь
найти в них
стихи Беранже.
Ему хочется
переводить
Беранже, но —
1) у него нет
издателя, 2) у
него нет оригинала.
Беранже не
оказалось, но
я нашел Poems
& Ballads Свинберна,
которые с таким
упоением читал
в Лондоне в
1904 году и с тех
пор никогда
не видал. Я убежал
в другую комнату
и стал волнуясь
читать Гимн
Прозерпине,
Laus Veneris, To Victor Hugo и пр.
Но теперь они
на меня не произвели
такого впечатления.
Я упросил Сологуба,
чтобы он взял
эту книгу и
попробовал
ее перевести.
Он согласился
— и стал писать
расписку — о,
как долго!
Пунктуальнейше:
качество перевода,
степень повреждения,
количество
страниц — «вот
как надо писать
расписку». Он
очень постарел.
Я спросил его,
не думает ли
он написать
автобиографию.—
Нет, или, пожалуй,
да: я написал
бы о своей жизни
«Никто никогда не находил в моих стихах влияния Некрасова. Когда в молодости я послал из провинции свои стихи одному понимающему человеку, он написал мне, что я нахожусь под влиянием Пушкина. Правда, этот человек был математик».
Был я у Ионова.
Ионов взялся
хлопотать пред
властями об
улучшении быта
писателей.
Кто-то хотел
взять у Ионова
книгу со стола.
Ионов сказал:
Острецов был совершенно пьян. Из его бессвязного лепета я понял, что «Муха» будет разрешена.
